И вот как только пошли разговоры о женихах для нашей хозяйки, пан Аполин все время у меня перед глазами стоял. Кто еще, если не этот гордый, ловкий, красивый человек, по которому все девчата с ума сходили, как по Франтине — все мужчины, и который, подобно ей, не обращал на них никакого внимания, мог быть для нее женихом наиболее достойным? Ну, а то, что он порой дикие выходки себе позволял, — мне это даже нравилось: ведь первый ее муж был чересчур тихий человек, и было бы справедливо, если бы теперь она пошла за такого, который полон сил и во всем подобен ей. И впрямь, он бы мог гордиться ею, а она — им.
Только пан Аполин даже и не помышлял о женитьбе, как не думала о замужестве и наша хозяйка. Напрасно рассчитывали на него наши девушки и вдовы, зря берегли для него своих дочерей богатые крестьяне — он мог в любую дверь постучаться, и ему с радостью отдали бы в жены самую красивую девушку, известную к тому же примерным поведением. Но он словно был из камня сделан. А когда его спрашивали, почему он холоден к женщинам, до сих пор себе жены не выбрал, и нет ли уж у него на примете какой-нибудь барышни городской, в ответ он, бывало, только плечами пожмет: «Не нравятся мне ни городские, ни деревенские; на свет еще не родилась та, на которой бы я захотел жениться». Однако же все принимали это за пустую отговорку.
Неудивительно, что лишь он один еще не приезжал к нам. Ведь ему даже из девушек никто не нравился, что уж о вдове говорить, пусть бы и раскрасавице! Слыхал он, конечно, что она всех краше, да, видно, не верил и думал, что люди, как всегда, от себя прибавляют. Он мог бы сам убедиться, если бы хоть взглянул на нее, но все случая не было. Говорил я, что не показывалась она нигде, а его пути пролегали далеко от нашей усадьбы, и повстречаться случайно с ней он не мог. Правда, у нас было леса много — идешь полчаса по прямой и все из него не выйдешь, но порубок мы не производили и потому нужды в покупателях не испытывали. Жалела хозяйка старые деревья и не давала рубить их; но теперь, когда пришлось ей взять столько рубленою леса у господ, мы, разумеется, дали знать людям, что охотно перепродали бы его.
Беспрестанно об одном толковали в доме: к хозяйке уже все женихи сватались, только пан Аполин еще в доме не бывал. И в конце концов порешили на том, что он был бы для нее самый подходящий жених. Стали думать, как же их свести, причем ни один не должен был догадаться, что это нарочно сделано.
Мы, разумеется, не соблюдали никакой осторожности, и не заботились говорить тихо, чтобы хозяйка ничего услыхать не могла. Оттого и спросила она меня, когда мы на поле из земли каменья выбирали и в кучи их складывали, что за дела завязались у нас с паном Аполином, — ведь она давным-давно другого разговора в доме не слышит, только о нем.
Хочешь не хочешь, пришлось признаться, в чем дело. Все как есть перед ней выложил, конечно, с должной учтивостью, и, чтобы не сердилась, постарался придать этому вид шутки. Но она только усмехнулась: не слишком ли мы о ее судьбе печемся! До нее уже давно дошел слух о лесоторговце; имя его и судьба были ей хорошо известны, не раз она жалела его за то, что ему в детстве претерпеть пришлось, и считала правильным, что не завязывает он дружбы ни с кем из тех, кто подло предал его родителей. Говорила, что на его месте поступила бы точно так же.
— Жаль, ей-богу, что не знакома я с паном Аполином, — сказала она. — Хотелось бы знать, каков из себя тот, кого вы в мужья мне прочите и не отказались бы хозяином своим иметь. Так-то вы меня любите! А впрочем, мне нравится, что вы такого жениха для меня припасли, который не интересуется женщинами, еще ни с одной и слова не сказал. Не будь в нем даже никаких других достоинств — одно это многого стоит. Если увидите его где-нибудь поблизости, непременно кликните меня — не посчитаю за труд на порог выйти и поглядеть на него.
Прошлась она в глубокой задумчивости по меже — туда, обратно, а потом опять ко мне воротилась.
— И тебе тоже хочется, чтобы я замуж вышла? — тихим голосом спрашивает, а сама делает вид, будто помогает мне камни в мешок складывать; не хотелось ей, чтобы заметили, как мы с ней говорим.
— Да, если бы вы опять веселой стали, то я бога бы об этом молил…
Внезапно она распрямилась — так быстро, что мешок упал и камни рассыпались, взгляд ее был устремлен по направлению к Густым кустам. Какое-то необычное выражение было в ее взгляде; живо припомнился мне тот день, когда она в ужасе бежала от меня и долго потом не приходила.
— А что? Разве я все еще не такая, как прежде была? — спросила она с тревогой в голосе.
Не мог я решиться сказать ей, что она изменилась к лучшему, правда, еще не вполне.
— Заставляю я себя думать, что жизнь моя, как прежде, идет спокойно, однако твое молчание о другом свидетельствует, — вздохнула она и бессильно опустила руки. — Нет, не видать мне покоя… Даже и теперь, когда голова моя такими важными делами занята. Послушай, Бартоломей, — сказала она с какой-то робостью в голосе, — хочется мне кое о чем попросить тебя. Только не проговорись — иначе будут невесть что болтать… Так вот, постарайся, чтобы перестали искать мне женихов и вообще об этом больше не говорили. Придумай, как бы ловчее покончить с разговорами и о пане Аполине. Неприятно мне все это, не хочу я больше подобную болтовню слушать. Ведь до сих пор я слушала просто, чтобы никого не обидеть, но я уже по горло всем этим сыта. Ну, чего ты с таким недоверием на меня глядишь? Не думай, пожалуйста, я цену себе не набиваю, чтобы ухажеры с еще большим пылом за мной бегали, ведь я и вправду замуж не собираюсь, хоть бы король умирал от любви у моих ног!..
Обещал я хозяйке сделать все, как ей желательно; горд был, что мало в ней суетности и слово ее твердое. И все же как было не пожалеть, что будет она одиноко и печально увядать? Такая молодая, такая красивая! Все больше убеждался я, что скорбь о покойном муже только приглушила терзавшее ее мучительное беспокойство, но не пересилила его. Ведь и сейчас не знает она покоя — я видел это достаточно ясно по ее лицу и ее речам.
Отвернулась она от меня, опять чем-то взволнованная, и опять не сумел я досказать то, о чем говорить начал еще в тот раз, а именно, что и не может быть у нее ровного, веселого настроения — еще и теперь не верит она ни в воскресение из мертвых, ни в Страшный суд, ни в бессмертие души и не ищет себе утешения в мыслях возвышенных, в ценностях непреходящих, небесных.
Видел я еще более ясно, что можно какое-то время существовать без веры, но чем лучше начинает человек понимать жизнь, тем большую потребность испытывает в вере, и если не хочет пасть совсем, то волей-неволей должен к богу обратиться. Ведь и путник неопытный пренебрегает посохом поутру, когда он свеж и у него еще довольно сил на дальнюю дорогу, но чем дольше идет он, тем усерднее опирается на него, чтобы вернее противиться усталости и спокойно пройти весь путь.
Вот о чем думал я в тот воскресный день после обеда и только случая дожидался, чтобы снова начать разговор с хозяйкой. Она отпустила всех домашних на гулянье, одни мы остались дом караулить. Я стоял, опершись спиной о калитку при входе в сад. Это место я выбрал неспроста: так я мог уследить сразу за всем и одновременно закрыть проход во двор тому, кто вздумал бы лезть к нам. Предосторожность эта не была лишней: лесные люди часто пользовались тем, что никого нет на месте, совершали налеты даже днем. Теперь им и ночь была мала — они без всякого стыда день прихватывали. Еще только вчера за ужином хозяйка наша сокрушалась — как же не творить им своих бесчинств, если они в своей безнаказанности уверены? Ведь к грабежам теперь у нас не только с терпимостью относились, но начинали считать их делом позволительным, хоть и не вполне законным.
Хозяйка сидела в саду под черешней, в нескольких шагах от меня. Я никогда еще не видел ее в такой задумчивости, да и такой красивой тоже. Осыпался со старого дерева белый цвет, несколько лепестков свободно и ласково лежали на склоненной ее голове, на руках ее, которые она на коленях сцепила. Не был цвет черешни белее ее лица, рук ее нежнее. Наша хозяйка краше прежнего стала; все это замечали, только мне никогда это в глаза так не бросалось, как теперь, когда она сидела молча, без движения, глядя перед собой. Словно картина чудная! Не нарушали ее покой прикосновения лепестков, она их не снимала; думалось, еще немного — и всю ее как снегом засыплет, и так уже в черных волосах серебряных звездочек полно.
О чем же думала она, о чем горевала? Со страхом и сочувствием глядел я на нее. Еще сильнее, чем прежде, болела моя душа: и как только может она существовать без духовной жизни, без высоких помыслов, не зная, что есть счастье истинное? Но кто виноват в этом? И у меня возникло страшное опасение — навряд ли будет господь и впредь прощать ей упорство. Не отвернется ли он в конце концов от нее, — и это теперь, когда я уже подготовил ей путь к нему? Она все еще раздумывает, и вернее всего не о том, как вступить на путь спасения.
И опять стало страшно мне, когда я подумал, что ждет ее на том свете, и опять я решился воззвать к ее душе, надеялся с большим, чем прежде, успехом предупредить ее, какую участь готовит она себе здесь, на земле, и в потустороннем мире своим постоянным бессмысленным упрямством. Хотелось мне полностью пробудить ее к вере, ни о чем не умалчивая, ничего ей не прощая и не щадя ее совсем. Только напрасно искал я подходящих к случаю слов; это должны были быть слова значительные, а я ощущал во всем теле какую-то необычайную вялость, а в голове был туман. Хотелось мне избавиться от этого ощущения. Я напрягал силы, однако ничего не получалось. Голова оставалась тупой, уста словно кто запечатал, сердце сжималось от боли. А дело было в том, что сама моя воля была так же подавлена, так же бессильна, как и вся природа вокруг.
Странным был тот день, как сейчас помню. Любой шелест, любой шорох, мычание коров были слышны далеко, но вместе с тем в воздухе висела какая-то тяжесть, казалось, само небо вот-вот на голову обрушится. Не сбросить с себя непосильную тяжесть, не уйти, не вздохнуть свободно, жить по-прежнему — и то невозможно. И ведь погода только с полудня переменилась; когда я шел в костел, утро было свежее, словно его золотом покропили. Солнце сияло, птицы пели, воздух был пахучий, ну просто сердце радовалось. На небе ни тучки, даже хотелось, чтобы хоть одно облачко появилось. И только далеко, под самым Ештедом, виднелась полоса легкой, как пух, дымки, будто серебряный плащ горы слегка трепетал под ветром. Внезапно дымка поднялась выше, сгустилась в синюю мглу, мгла стала шириться, обволакивая деревья и скалы, и наконец добралась до вершины. Теперь уже нельзя было понять, где Ештед, словно пропал он вдруг или совсем его не было. Часу не прошло, а уже скрылись из виду и другие вершины: Ральск, Бездезы, Троска. Здесь принято говорить про туман: он наш белый раб, но было бы вернее назвать его нашим властелином. Коль захочет он, все собой укроет, и никто тогда ничего не видит. На этот раз все небо стало темным, по земле разлился мрак, и все, что прежде жило и дышало, вдруг притихло.
Закрыли свои чашечки цветы, поникла трава, будто ее решили скосить; ни жучка, ни птички не видно. Даже вода не журчала, как обычно, против наших окон, падая вниз из желоба, а переполняя его, крутилась на месте и вытекала наружу такими ленивыми струйками, что можно было все капли пересчитать. Голуби, а было их немало, спрятав головы под крыло, уселись рядком на крыше сарая, пес залез в свою будку и время от времени глухо выл в тоске. Куры сбились в один комок у забора и одним глазом сонно смотрели на петуха. Видел я, что ему тоже не по себе, и будь у меня охота смеяться, посмеялся бы над ним. Видать, и он испытывал ту же тяжесть и, надеясь избавиться от нее, уже не раз пытался взлететь на нашест и закукарекать, но как ни старался, ничего у него не выходило, всякий раз срывался, падал на землю, и крик замирал у него в горле точно так, как замирало мое намерение повести с хозяйкой душеспасительную беседу. Но вот и петух понял, что легче все равно не становится — от злости у него взъерошились перья, он пошел к курам и стал клевать то одну, то другую, а я готов был клевать самого себя, только не знал, как это сделать.
Вдруг я увидел, что хозяйка провела рукой по лбу, потом по глазам, словно желая какую-то неприятную картину стереть в памяти.
— Душно сегодня, — вяло проговорила она, — видно, вечером гроза разразится.
— Не думаю, — отвечал я, довольный, что наконец она голос подала. — Небо, слов нет, низкое, однако грозы не будет; и, пожалуй, к вечеру прояснится.
— Нет, надо ждать грозы — я это чувствую, — сказала она и поглядела на небо, словно опасалась, не видать ли уже той мрачной тучи, которая обрушится громом, ливнем и сотрет ее с лица земли.
Я смотрел на нее с удивлением.
— Неужто и вы боитесь, как все другие?
— Положим, меня так просто не испугаешь. Ведь я никогда еще настоящего страха не испытывала, никогда ничего не боялась. А сегодня с самого утра, едва только глаза открыла, тревожно на душе, — оттого, верно, что мне страшный сон привиделся.