— Правда ваша, каждый божий день такое не случается, но страшного здесь ничего нет, — отвечал сосед. — И если бы это даже у нас первых случилось, что с того? Нынче повсюду чудеса творятся, одним чудом больше будет! Ведь мы уже и пример имеем, когда женщина старостой является. Вон там за лесом, в немецкой деревне Шамбах, эта должность наследственная. Староста недавно помер, остались сын-малолеток и жена, женщина умная, люди ее уважают. Пошли деревенские к господам, попросили согласия, чтобы они ее старостой назначили, так все и сделалось. На днях я туда известь возил и повстречал ее. Верхом на лошади ехала. Удивился, куда это баба одна едет? Кто такая? Спрашиваю у людей и узнаю, что вам сказал; все ее хвалят. Тогда я и подумал: что может немецкая баба, то и наша сумеет. Из нашей Франтины и не такая еще старостиха получится! Куда до нее немке! Об одном только подумайте как следует — о штрафах!
Но Франтина не заставила себя ждать с ответом.
— Мало же вы меня знаете, если думаете, что я этого испугаюсь! — заявила она. — Не ваша забота, как я буду с господами дела вести. Как-нибудь да извернусь, а вас это и не коснется. Конечно, вы знаете, я не скупердяйка, а не трусиха и подавно. Скажу по правде, дело это мне по душе, ведь уже и сейчас, пока мы тут с вами говорим, мне вроде легче стало. Может быть, я скорее свое горе забуду, если стану о чем-нибудь другом думать, и тем более о таком серьезном деле. Ох, и посмеялся бы покойник, если бы только знал, кто теперь старостой будет!
Хозяйка засмеялась, хоть глаза у нее еще были мокрые, и мы все, сколько нас в горнице было, тоже засмеялись, а у многих и слезы на глазах выступили. Радостно было нам, что решилась она забыть свою печаль и опять станет такой же разговорчивой и веселой, как прежде была.
Велела она служанкам приготовить хороший обед, а меня послала в подвал за пивом. Не отпустила она послов, прежде чем не угостила их; и сама выпила с ними за то, чтобы жить всем в полном согласии. А когда прощалась, то каждому в отдельности руку подала и повторила, что твердо будет стоять за них перед господами, и пусть лучше сама потерпит ущерб, чем они. И еще она просила, чтобы немедля ей указывали, если она что не так сделает. Пообещать заставила, — мол, если найдется у них человек более подходящий, то они сразу скажут ей об этом, и она уступит ему свое место.
Хозяйка с головой ушла в свои новые заботы; она и прежде многое исполняла за мужа, а теперь взялась за дело с таким жаром, что ни днем, ни ночью не знала покоя, только о делах и думала. Никаких трудов не жалела, на любые жертвы шла. Вот теперь и узнали люди, какая она отважная, и опять все удивлялись ей. Она такие дела делала, о которых прежде не посмела бы мужу сказать, чтобы он по слабости характера не испугался и не запретил ей этого. Теперь же она ничего не боялась, шла к цели прямо. И, думаю, ни один староста не давал такой отпор господам, как она, а если были старосты решительнее других, то все равно не ловчее ее. С господами она в споры не вступала, однако умела заставить их считаться с нею, как сделала это когда-то со строптивцами у нас в доме. И стали говорить у нас те, кто святое писание знал, что напоминает она царицу Савскую — прославленную подругу мудрого царя Соломона, и не раз приходилось мне слышать от людей то же, что сказал я ей когда-то в Густых кустах: пропадает, мол, она здесь. Родиться бы ей во дворце королевском, как Мария-Терезия, с успехом правила бы она целыми народами!
Все же чиновники наши сообразили, что она над ними верх берет. Придумали повод и придрались к ней, чтобы получить с нее самой те деньги, от уплаты которых по ее просьбе крестьян освободили. Не раз платилась она за свою доброту и возмещала им убытки. Захотят они, к примеру, от лишнего льна или зерна отделаться — заставляют ее покупать у них, а не хочет — грозят, что обложат крестьян новым налогом. Так вот, чтобы не допустить этого, она покупала у них за ту цену, какую они назначали, а потом старалась продать купленное без большого убытка, что при ее уме и осмотрительности почти всегда удавалось. Конечно, труда и хлопот это стоило, но ведь она обещала, что трудности ее не испугают. Высмеивала господ за их мстительность и не переставала защищать интересы простых людей.
Говорю я — такой женщины здесь больше не будет, пусть наши горы хоть тысячу лет стоят. До конца дней своих не перестану сожалеть о том, что не получила она другого воспитания, — ведь могла бы сиять добродетелями христианскими, была бы живым примером истинной католички! Но не удалось слышать мне, чтобы она сама когда-нибудь о том сожалела, а ведь у нее не было от меня никаких тайн. Она служила людям с радостью и об одном лишь сокрушалась, одно без конца повторяла: могу я вас только от господ защитить, да и то немного, а когда лесные люди вас обижают, и я оказываюсь бессильной.
А это мучило ее так же, как и в первые дни жизни у нас. И часто говорила она, что ночей не спит — все про это думает. Ведь случаи не только покраж, но и прямого разбоя все множились, и даже пастухи побаивались: оглянуться не успеешь, как нападут на стадо, отберут лучших коров, обвяжут им рога веревкой и угонят. Пыль столбом стоит, не поймешь, куда бежать. Стал и я ходить в Густые кусты с ружьем за спиной.
Знала хозяйка, что говорить в конторе о грабежах — дело напрасное, однако утерпеть не могла и при первом подходящем случае стала убеждать господ, чтобы они подумали, как беде помочь, и, может быть, попросили бы солдат прислать из Праги: ведь не все же время они сражаются, могли бы генералы хоть на один день отпустить сюда человек сто. Те для вида стали ее уверять, будто они тоже об этом помнят и делают все, что только можно, но про себя страшно злились на нее за настойчивость. Знала она, что это не останется без последствий: опять примутся они обирать ее. Так все и вышло. Раз она допекла их; они подали жалобу, якобы она их оскорбила, и тогда начались разговоры о том, чтобы лишить ее права быть старостой. Конечно, дело это было прекращено, как только она согласилась купить лес, который тогда валили. Бревна привезли к нам, сложили, перемерили — саженных клеток было столько, что можно было идти от нашего двора по дороге целую четверть часа, а конца им все не было видно. Дорого обошлась ей эта покупка, но она даже не поморщилась, только сказала с глубоким вздохом, когда мы с ней пошли смотреть, что купили:
— Поверь, Бартоломей, не стала бы я жалеть, что пришлось такую кучу серебра за этот ненужный лес выложить, — я еще и не то готова сделать, только бы нашим хоть один год легче жилось и меньше у них забот стало, — да ведь не оставят их в покое, все равно будут щипать со всех сторон. Жаль, конечно, но при нашей жизни господа к лучшему не изменятся и куколь лесная тоже не будет выполота. Не знаю, чего бы я только не отдала, лишь бы светлых времен дождаться и видеть вокруг одни довольные, счастливые лица!
Дивились люди, что наша хозяйка столь тяжкое бремя на себя взвалила и согласилась быть старостой именно теперь, когда она свободна и ни от кого не зависит. Странным казалось, что не ищет она никаких развлечений, не бывает в корчме на танцах, на гулянье ее тоже не заманишь. Не знали они, как судить-рядить об этом — доброжелательно или с насмешкой. Не верилось людям, что может она так долго горевать по болезненному, ослабевшему духом человеку, который был скорее ее питомцем, чем мужем, причем горевать так сильно, что после его смерти ей весь свет немилым станет. И сошлись они между собой на том, что, верно, уж высмотрела она себе потихоньку кого-нибудь, да только не решается с ним на люди выйти.
Сплетни эти меня просто из терпения выводили. Знал я: кто болтает, в душе сам ничему этому не верит. Ведь наша хозяйка никуда из своей усадьбы не отлучалась, а если кто и ходил к нам в дом, ходил открыто, а не тайком, что могли подтвердить все домашние, Теперь я, разумеется, не стал бы из-за таких пустяков горячиться; известно, люди вдруг не переменятся, надо им о чем-то говорить. Без того, чтобы не перемыть друг другу косточек, они спокойно уснуть не могут. Знай чешут языки, перескакивают с одного на другое — когда болтовня идет, то и мельница лучше мелет, а то бы без дела стояла! Теперь-то я хорошо знаю жизнь, людей понял и не стал бы удивляться, зачем искать тайную причину поведения моей хозяйки. Ведь и вправду странно: молодая вдова, женщина красивая, умная, богатая, к которой что ни неделя — всё новые женихи сватаются, сидит дома и куда охотнее занимается домашними и мирскими делами да толкует со стариками о том, какие права у господ, а какие у крестьян. По воскресеньям же после обеда одна-одинешенька сидит в саду, вместо того чтобы веселиться в кругу молодых красивых парней, привлекая к себе все взоры.
Если я сказал, что к нашей хозяйке каждую неделю новые женихи сватались, то я еще очень мало сказал. Ведь с той самой минуты, как стало известно, что Квапил помер, к нам наперебой со всех концов стали ездить сваты; брички у них были цветами разубраны, гривы у лошадей в косы заплетены. Сватались к ней богатые арендаторы, мельники, пивовары — всё богачи, вдовцы и холостые, молодые парни и люди в годах. Каждый, кто слышал о ней, приезжал познакомиться, а увидев ее, никто ни о чем больше не спрашивал и желал взять в жены только ее. Все как один клялись ей в любви и верности, обещая, что будут хорошими мужьями.
Хозяйка приветливо принимала их, угощала, как положено, а когда гости уезжали, давала всем один и тот же ответ. Дескать, пускай господа, которых она глубоко уважает за немалые их достоинства и благодарит за доверие к ней, не тратят понапрасну время и свое счастье ищут в другом месте. Она-де желает им всяческого добра, но о замужестве вовсе не помышляет.
Гордился я, что любой готов был хоть сейчас на нашей хозяйке жениться, а она ни за кого замуж не собирается! Не хотелось мне, конечно, чтобы она осталась одна свой век коротать, и я от души желал ей найти себе теперь подходящего человека: хватит, что в тот раз она решилась на брак из одной доброты. А достойного ее человека я не видел среди тех, кто возле нее увивался. Нет, совсем другим должен быть тот, кто будет вместе с ней в этой усадьбе хозяйствовать!
Домашние наши по целым дням, бывало, между собой толкуют — неужто хозяйка так ни за кого замуж и не пойдет; или все же даст уговорить себя и кого-нибудь выберет в мужья? Судили да рядили без конца! Каждый свое высказывал и хотел других убедить. Только остановится у крыльца бричка с новым женихом, мы тотчас из конюшни, из риги, из хлева бежим навстречу. И самого жениха и выезд его рассмотрим. Пока гость беседует с хозяйкой в доме, мы болтаем с кучером; выведаем у него все и заспорим между собой — с чем эти назад поедут и появятся ли еще у нас. По правде сказать, хозяйка тогда нас почти зря кормила — все наши помыслы были о другом, и работали мы спустя рукава. Не раз укоряла она нас за это и смеялась, что если сейчас замуж не выйдет, то, верно, уж совсем разорится. Только смех был у нее странный, да и вся ее веселость такая же — кого-кого, а меня ей было не обмануть!
Не много времени прошло, а всем ближним женихам было уже отказано. Мы прилежно вели им счет, под конец не осталось ни одного неженатого мужчины из самых зажиточных, который не посетил бы наш дом. И все-таки был такой! Остался еще один холостяк, человек в наших краях очень известный, можно даже сказать — из всех самый известный. Это был пан Аполинарж Бржезина, лесоторговец, или, как его все коротко звали — «пан Аполин», а в шутку и «граф Аполин» величали.
Пан Аполин был родом из наших мест; старые люди хорошо помнили отца его и мать, но никто не решался говорить с ним о них, никто и виду не подавал, что знает, из какой он семьи и где стоял его родной дом. Все делали вид, будто им ничего о том не известно, не вспоминали при нем прошлое, и он сам тоже ни разу о нем и словом не обмолвился. Грустная история произошла с его родителями, да и с ним самим, когда он еще был ребенком. А дело было так. Господа наши во что бы то ни стало хотели выжать какую-то новую подать из своих крестьян. Но те не могли ничего дать: лето в тот год было сырое, на полях ничего не уродилось. Ели все раз в день, и детей по одному разу кормили, — где же тут для господ наберешь! Добро еще, ежегодный налог был полностью выплачен. Сошлись люди вечером к Бржезине потолковать обо всем этом — его почитали за очень умного человека; семья его была примером для других — они с женой очень ладно жили.
Правда, у Бржезины всего-то и было имущества, что маленькая хатка, однако беден он не был. Умел резать по дереву, жена ему помогала, работали они проворно, с большим усердием и хорошо зарабатывали. Если кому-нибудь из соседей требовались ложки или прялки, только к нему и обращались. Так вот, несколько вечеров подряд толковали отчаявшиеся мужики: что делать, как умилостивить господ? В конце концов положились во всем на одного Бржезину и выбрали его своим ходатаем. Должен был он отправиться в замок, все объяснить, смягчить господские сердца: и без того, мол, крестьяне бедны, зачем же требовать невозможного?
Бржезина обещал, но видел, что все это напрасная затея, и боялся еще хуже им навредить. Однако не хотелось ему обмануть доверие односельчан, прослыть трусом и заслужить потом упреки. Пошел он в замок и выложил господам все, о чем его люди просили. Он говорил умно, убеждал настойчиво и в то же время почтительно. Но сразу понял — добра теперь не жди. Ему не только не удалось ничего добиться — случилось худшее. Господа решили, что именно он зачинщик. Известно им было, кто в деревне самый умный, — и они поступили с ним так, как всегда поступали в подобных случаях. Было отдано приказание: немедленно его в кандалы заковать и посадить в подземелье, а когда он заявил, что не заслуживает такого обращения, потому что пришел к ним как верный их подданный и просит не о своем личном деле, а о деле мирском, — они его на дыбу вздели, словно опасного бунтовщика, осмелившегося оскорбить и опорочить своих господ.
Слух о том, что приключилось с Бржезиной в замке, сразу же дошел до его односельчан; тем не менее не нашлось между ними ни одного, кто бы призвал их постоять за него. Разве может один отвечать за всех? Они перепугались и стали говорить, будто Бржезина взялся хлопотать за них самовольно, никто не просил его в замок идти и за них заступаться. Оставили они его на муки как искупительную жертву, подло поступили…
Вызвали их в замок, допрашивали по одному, устроили очную ставку с Бржезиной, но они опять и опять отрекались от него. И на вопрос, правда ли, что он пошел в замок по их настоянию, все это отрицали из страха, как бы и над ними не учинили того же. Одна только жена Бржезины не отреклась от своего мужа и поддержала его в несчастье. Узнав, что он в темнице, немедленно поспешила она в замок вместе с единственным малолетним сыном и обратилась к господам с просьбой запереть ее вместе с мужем, чтобы могла она разделить его судьбу, как обещала это перед святым алтарем. Не тронула супружеская верность господ, насмеялись они над нею: не только держали ее с ребенком несколько недель в зловонной яме, но и на дыбу вздели, чтобы и эту пытку перенесла она наравне с мужем, раз ей так хочется судьбу его разделить. Наконец отпустили их — верно, надоело мучить. Однако на том не кончилось. Дабы никому больше не пришло на ум бунтовать крестьян против своих господ, не позволили Бржезине с семьей даже в свой дом воротиться. Все имущество было конфисковано, а их самих приказали стражникам прогнать в лес, хотя на дворе было холодно и надвигалась ночь.
Кто бы теперь мог отважиться спросить пана Аполина, откуда он родом и кто его родители, если сам любопытствующий был одним из тех односельчан Бржезины, которые проявили по отношению к нему такую черную неблагодарность, или сыном кого-либо из них являлся? А мог ли он сам завести разговор об этом и поделиться грустными воспоминаниями с теми людьми, которые были причиной всех его несчастий? Ему, разумеется, так и врезался в память тот зимний вечер, когда с черного неба падал снег, а его вместе с изувеченными в пытках родителями гнали под улюлюканье господских ловчих мимо родного порога в лес, хищным зверям на съедение! Разве не слыхал он, как проклинали отчаявшиеся родители неблагодарных односельчан: ведь ни один из тех, за кого они так пострадали, не предложил им свой кров хотя бы на одну только ночь. Никто не подумал, как они дальше жить будут, и не собрали по-соседски хоть немного денег. Как могли они отвернуться от человека, который попал в беду, защищая их?
Спохватились они, конечно, да поздно. Поручили кому-то разузнать, где теперь Бржезина с семьей, хотели что-нибудь послать им. Но напрасно искали они их следы: во всей округе никто о них ничего не знал, один господь ведал, где они теперь и не погибли ли от голода и холода уже в первые дни своего изгнания. И на смертном ложе не оставляла многих мысль о нем; умирая, жалели они Бржезину, столько ради них претерпевшего.
Оттого и спал у многих с души тяжкий камень, когда его сын внезапно в наших местах объявился, и, похоже, был теперь он человек с достатком. Говорили люди: сами господа, верно, поостыв, послали кого-нибудь к его родителям и дали им денег, чтобы те могли поселиться в другом месте и встать на ноги. Не мог ведь пан Аполин с пустыми руками дело начать, и непохоже было, чтобы он долго бедствовал. Конечно, родители помогли ему; верно, на чужбине жилось им лучше, чем дома. Но я уже говорил, что никому не удавалось узнать от него, чем тогда дело кончилось, какое нашли они себе пристанище и кто протянул им руку помощи.
Можно было не сомневаться, что пану Аполину везет в торговле. С каждым годом он все больше набирал силу, стал в собственном экипаже разъезжать. Одевался он как первейший столичный щеголь: кафтан на нем бархатный, шляпа вся в перьях, в кармане — часы, что было тогда у нас вовсе неслыханным. По этой причине его и «графом» прозвали, да и правда — он всей статью своей среди других выделялся. Дружбы ни с кем он не водил и не вступал ни в какие разговоры, только по делу. Взглянет, бывало, на кого-нибудь, и такое пренебрежение сверкнет в его взгляде, будто он хочет сказать: «Эх, вы, герои! Нет, не заслуживаете вы моего уважения!» Кому понравится столь откровенное презрение? Друзей у него было мало, зато уж завистников не счесть. Но мне, скажу вам, в его поведении не одна только гордость виделась, но и горе не изжитое.
На редкость красив был пан Аполин; по крайней мере у нас никто не мог с ним равняться, а какой ум острый имел! Опасались люди с ним связываться — любого раздразнит, разозлит, а потом еще и насмехается.
Но умел он, конечно, обходиться с людьми и по-другому — иначе не достиг бы успеха в торговле за столь короткое время. Ведь тогда дрова большим спросом не пользовались, это теперь за них любые деньги отдать готовы. Беднота дров не покупала; разрешалось в господских лесах собирать валежник, который все равно гнил бы. У крестьян побогаче были свои леса, города тоже лесные угодья имели — поэтому дрова были недороги, Только пан Аполин, должно быть, знал, с какого конца за дело взяться, да и хороших покупателей имел, скорее всего — в немецкой земле, куда он постоянно ездил. Много значило и собственное его усердие. Был он не из тех, кто сваливает все хлопоты на помощников и сторожей, — днем и ночью в любое время можно было его в лесу повстречать. То он за порубкой следит, то проверяет, хорошо ли дрова в штабеля сложены. И не приходилось удивляться, что при таком внимании к делу можно хорошо зарабатывать, да еще и малую толику скопить, конечно, если не мотать деньги зря, а мотом он не был.
Впрочем, пана Аполина и скупым нельзя было назвать. Останавливался он попеременно во всех трактирах, в Градище, в Либерште, Фридляндске, и так до самой границы. Везде его ждали и встречали с большой радостью. На себя он много не тратил — соблюдал умеренность в еде, вина пил мало, но если бывал в духе, угощал всех, Трактирщик посылал за музыкантами, и начинался праздник. Веселье в полном разгаре — все прыгают, скачут, а он сидит в самом дальнем углу и, прикрыв глаза рукой, думает свою думу. Не видит и не слышит, что вокруг него делается. И так до самого утра, пока не угомонятся все. А в другой раз и на него веселость нападала — все надивиться не могли: пел, плясал, шумел, никто за ним угнаться не мог. Только ни на одну женщину не смотрел. Бывало, даже страх берет — в его веселье что-то дикое было. Так люди говорили, а самому мне не случалось видеть.