Особое положение Восточно-Прусской провинции способствовало тому, что университет более активно стал изучать историю края; в первую очередь такие исследования проводил Институт по изучению родного края, основанный профессором Циземером. И новые общества, как например «Кёнигсбергское научное общество», «Общество содействия научному изучению истории родного края», «Историческая комиссия по изучению Восточной и Западной Пруссии» также занимались этими проблемами. Институт торговли, размещавшийся в новом здании возле Обертайха и наделённый правом присуждения докторской степени, в первую очередь занимался историей развития кёнигсбергской и восточно-прусской экономики и экономики прибалтийских стран. Разумеется, что и преподаватели Художественной академии и их ученики, а также учащиеся художественно-ремесленного училища, свободные художники предпочитали в своих работах восточно-прусские мотивы. Селение Нидден на Куршской косе было в этом смысле раем для живописцев. Изобразительное искусство находилось в своём зените, несмотря на то, что прусскому государству приходилось экономить. В 1932 году Художественная академия была преобразована в «Государственные мастерские изобразительного искусства».
Мерой экономии средств и одновременно следствием свёртывания гимназического образования было объединение гимназий Альтштадта и Кнайпхофа в одну Городскую гимназию. Одновременно шло крупномасштабное расширение сети школ для девочек. Город взял в своё ведение несколько частных лицеев, которые не смогли пережить период инфляции, организовал несколько высших женских школ, при этом не были забыты и пригороды. Школу Бургшуле перевели в новое здание в районе Ландграбена. Правда, это противоречило традициям школы, но зато помогло лучше удовлетворить запросы жителей Хуфена. В присоединённых к городу пригородах были основаны новые народные школы. Перед «захватом власти» [1933] в Кёнигсберге имелось 14 гимназий и училищ, 10 средних, 40 народных и 5 вспомогательных школ. Городским «министром по делам образования и религии» был городской школьный советник Пауль Штеттинер, оказывавший стимулирующее воздействие во всех областях своей деятельности.
Вместе с обербургомистром он стал направляющей и движущей силой всего прогрессивного, чего добились кёнигсбергские театры в то время. Обоим театрам, финансируемым одним из акционерных обществ, было трудней, чем другим культурным учреждениям, выжить в период экономического спада. В конце концов финансирование взял на себя город. Театр на Парадной площади был преобразован в Оперный театр. Новый театр переехал в перестроенное здание Луизентеатра (позднее здесь размещалась «Комическая опера»), находившееся в Хуфене. Оба они переживали пору своего расцвета, Оперный театр при интенданте Хансе Шюлере, Новый театр при Фритце Йесснере. Ещё большее значение, чем перед войной, приобрело «Общество почитателей Гёте», так как более настоятельной необходимостью стало не только ознакомление кёнигсбержцев с новейшей немецкой литературой и её авторами, но и последних с Кёнигсбергом. Кёнигсберг посетили все выдающиеся немецкие писатели, кроме Герхарта Гауптманна. Все приезжали охотно, один лишь Томас Манн заставил себя долго упрашивать.
При всём своём обширном поле деятельности «Общество почитателей Гёте» не забывало обо всём том хорошем, что находилось так близко. Оно приглашало на родину уехавших в своё время из Восточной Пруссии художников слова на литературные чтения: Карла Бульке, Вальтера Хариха, Арно Хольца, Георга и Ильзе Райке, Генриха Шпиро, Зигфрида фон дер Тренка и Пауля Вегенера — в связи в пятидесятилетием последнего в Городском холле в его честь был устроен банкет. Должным образом город чествовал также и «свою» поэтессу Агнес Мигель в день её пятидесятилетия. В то время в Кёнигсберге жило два талантливых немецких поэта — Агнес Мигель и Эрнст Вихерт. Оба уроженцы Восточной Пруссии, оба своим видением мира и творчеством теснейшим образом связанные со своей родиной, и вместе с тем такие разные, что почти не имели ничего общего друг с другом и практически не имели контактов. К сожалению, Вихерт не согласился занять место председателя «Общества почитателей Гёте», которое ему хотел уступить Гольдштайн. Он оставил Кёнигсберг и уехал в Берлин. Агнес Мигель осталась верна своему родному городу.
Свою традиционную славу города музыки Кёнигсберг сумел сохранить и в период между двумя мировыми войнами. Симфонический оркестр, многочисленные музыкальные и хоровые общества, союз «За новое тональное искусство» и университетская Collegium musicum (музыкальная коллегия) развили бурную деятельность. Движущей силой в музыкальной жизни выступали дирижёр Герман Шерхен и профессор Мюллер-Благгау. Рихард Штраус и Ханс Пфитцнер дирижировали при постановке собственных опер. Значительными событиями музыкальной жизни были Четвертый Восточно-Прусский музыкальный фестиваль в 1924 году, Фестиваль исполнительского искусства, организованный в 1930 году «Всеобщим немецким музыкальным союзом», и посвящённый Брамсу фестиваль в 1933 году. На Фестивале исполнительского искусства впервые выступил созданный Шерхеном Оркестр радио. С появлением в 1924 году, после скромных начинаний, радиостанции Кёнигсберга, преобразованной впоследствии в радиостанцию Остмаркен-Функ, в городе появилась не только новая техника, — эта радиостанция явилась для города также культурным фактором первостепенного значения. Она содействовала трансляции симфонических концертов. О том, какое огромное значение город придавал этой станции, говорит тот факт, что Кёнигсберг был единственным немецким городом, принимавшим участие в финансировании своего радио.
В музейном деле изменения были связаны с освобождением замка от всякого рода служб. После того, как службы, за исключением Верховного земельного суда и нескольких мелких инстанций, стали постепенно переезжать из замка, освобождалось место для музеев и коллекций — для Городского собрания произведений искусства, приобретшего особую известность при его директоре Альфреде Родэ, в первую очередь благодаря богатой коллекции янтаря и залу с художественными произведениями Ловиса Коринта; для перешедшего в собственность провинции Прусского музея и для выставки книг городской библиотеки. После того, как муниципалитет из старой кнайпхофской ратуши переехал в здание на улице Ганзаринг, в освободившихся помещениях расположился только что созданный Музей истории города, известнейшей частью которого стал Музей Канта.
После того, как была преодолена инфляция, а также благодаря специально созданному Городскому комитету по развитию физических упражнений, широкое распространение получило спортивное движение. Пусть спортивные достижения, за исключением планеризма и буерного спорта, и не были выше, чем в других провинциях, однако важно было то, что восточно-прусские спортсмены и команды принимали участие в проводившихся в империи соревнованиях, да и для спортсменов из других областей поездка в Кёнигсберг была стоящим делом, в особенности тогда, когда во время следовавших за соревнованиями поездок по Мазурии и на Куршскую косу они знакомились не только с достопримечательностями, но и узнавали об особом политическом положении провинции. Под этим углом зрения необходимо видеть и постепенное развитие туризма, и поезки школьников и молодёжных групп. Конечно, этому способствовало и то обстоятельство, что во время войны Кёнигсберг был у всех на устах, однако приезжавшие в город не только хотели видеть поле брани под Танненбергом, но вместе с тем и продемонстрировать свою внутреннюю связь с этой территориально отделённой от страны провинцией. Возникли новые спортивные союзы и новые спортивные площадки, и чем для любителей музыки были музыкальные фестивали, тем для любителей спорта стали Студенческая олимпиада 1927 года и чемпионат Германии по плаванию в 1931 году.
Однако расцвет культурной и общественной жизни не смог затмить тот факт, что война, инфляция и положения Версальского договора нанесли провинции большой урон. Инфляция «съела» все срочные вклады, благотворительные фонды и легаты, сильно подорвала доверие к семье, разрушила традиции. Общественные средства необходимо было вкладывать там, где больше не проявлялась частная инициатива. Многие известные старые фирмы разорились или сменили хозяев. Сигарная фабрика Гросскопфа вынуждена была прекратить производство, вагонный завод Штайнфурта под давлением обстоятельств был акционирован. Нарушение традиционных торговых связей из-за изменившихся границ, дефицит всех товаров, конкуренция со стороны портов Данцига и Мемеля, не принадлежавших более Германской империи — всё это способствовало концентрации производства и тесным связям с крупными концернами империи.
Именно в этой связи следует рассматривать влияние Хуго Штиннеса на кёнигсбергскую промышленность. Он приобрёл обе целлюлозные фабрики, объединил их вместе с другими в акционерное общество «Коголит» и присоединил его к своему концерну. Кроме того, он прибрал к рукам акционерное общество по импорту угля и основал пароходства «Посейдон» и «Артус». После включения разорившейся старой фирмы Кляйенштюбера в состав «Посейдона», это пароходство стало крупнейшим на Балтике. «Артус» был куплен «Ганзейским транспортным обществом» и продолжал свою деятельность под именем «Артус-Ганза». Штиннес создал также «Восточно-Прусское машиностроительное общество с ограниченной ответственностью», присоединил к нему созданное в 1891 году машиностроительное товарищество, организованное восточно-прусскими производителями сельско-хозяйственной продукции, и превратил его фабрику в Розенау в предприятие под названием «Одинверк», состоявшее из машиностроительного завода с литейным производством, которое являлось крупнейшим во всей Восточной Германии. Одним словом, Штиннес помог кёнигсбергской экономике пережить тяжёлые времена и вообще с помощью своего капитала сделал много хорошего. Когда после смерти Штиннеса его империя быстро распалась, большинство кёнигсбергских предприятий стали самостоятельными. Целлюлозные фабрики перешли во владение английской фирмы «Инвереск Пэйпер Компани Лтд.», а от неё в 1930 году к концерну «Фельдмюле».
И после развала концерна Штиннеса многие кёнигсбергские фирмы старались объединиться с фирмами в империи или заручиться их поддержкой. Пивзаводы в Понарте и Шёнбуше искали опору у концерна Рюкфорт в Штеттине, концерн «Карштадт» приобрёл универмаг Натана Штернфельда. Другие крупные фирмы перевели в Кёнигсберг свои филиалы из Познани, Бромберга и других отошедших к Польше городов. Находились и смелые предприниматели, открывавшие новые фирмы и делавшие это небезуспешно. Расширенные портовые сооружения стали хорошо использоваться. «Шелл» и «Пройсаг» арендовали в порту складские и торговые помещения под торговлю углём и строительными материалами. Крупнейшим предприятием по торговле углём в Восточной Пруссии стала фирма «Луиза», созданная в 1931 году «Прусским угольным и сталелитейным акционерным обществом». Промышленность избежала крупных рабочих выступлений. Споры между созданным в это время «Союзом работодателей» и профсоюзными объединениями никогда не угрожали общему благополучию.
Вера в политическую стабильность и экономическое развитие Восточной Пруссии была всеобщей. Кёнигсбержцы не переводили свои капиталы в западные земли, наоборот, в Кёнигсберг поступали не только средства налогоплательщиков, но и частные инвестиции.
Положительные моменты двадцатых годов не смогли, однако, свести на нет последствий не подлежавшего ревизии Версальского договора. Конкуренция портов Данцига и Мемеля не оказывала такого решающего влияния, как потеря торгового партнёра в лице России. Уголь завозился в ещё больших объёмах, чем до войны, хотя поступал он отныне в большинстве своём из западногерманских шахт, а не из Шотландии и Англии, как прежде. Но поток грузов, ввозившихся до сих пор с Востока или вывозившихся туда, сократился до ужасающих размеров. Так, сельди в Кёнигсберг поступало лишь четверть довоенного количества, так как Польша её ввоз запретила или же совершала её поставки через Данциг-Гдинген, а Советская Россия самостоятельно закупала сельдь в Норвегии, ввозя её через Мурманск. Для русских бобовых культур Кёнигсберг ещё оставался важнейшим портом вывоза, однако импорт леса составлял здесь мизерную долю из-за перекрытия реки Мемеля между Литвой и Польшей. Кёнигсбергские мельницы несли большие убытки из-за того, что северные страны во время войны создали свою мукомольную промышленность. То незначительное увеличение грузооборота, достигнутое в порту в 1929 году, следует отнести за счёт импорта угля и сырья для целлюлозной промышленности. Однако эта торговля не шла на пользу купечеству, так как велась лишь в рамках концерна Штиннеса.
С помощью торговых сделок, тарифных соглашений и договорённости о транзитных перевозках грузов по Данцигскому коридору, большую роль в достижении которой сыграл синдик Торговой палаты Фритц Симон, была сделана попытка смягчить тяжёлые последствия Версальского договора и приспособить торговлю к новой политической реальности. В какой-то степени это, вероятно, и удалось бы осуществить, если бы мировой экономический кризис не свёл на нет все признаки наметившегося улучшения. Расплата была неминуема, так как вся немецкая промышленность в общем и целом жила за счёт займов. Кризис поразил чувствительную, ещё не окрепшую экономику, страдающую от инфляции и последствий навязанного договора. Поэтому разрушительные последствия этого кризиса в Германии были более сильными, чем в других странах, а в Кёнигсберге в свою очередь ещё более сильными, чем в других немецких городах.
С 1929 по 1931 годы разорилось 513 кёнигсбергских. фирм, среди них старые известные торговые дома. Наихудшее положение сложилось в металлургии. Фирма Штайнфурт, выпустившая в 1930 году тридцатитысячный железнодорожный вагон, смогла преодолеть этот кризис самостоятельно. Фирма Шихау держалась на плаву с помощью государственных субсидий и дотаций с запада. Фирма «Унион», однако, обанкротилась, так как не получила от Рейхсбана (Имперских Железных Дорог) ожидаемого заказа на постройку локомотивов. Незначительную часть этой фирмы, прежде всего верфь, приобрела в Эльбинге фирма Шихау, сделав её своим кёнигсбергским филиалом. Основные же предприятия «Униона»_были закрыты, а само её название было исключено из списков наименований фирм. В этот же период концерну «Фельдмюле» пришлось временно закрыть своё предприятие в Закхайме. В конце 1931 года в Кёнигсберге насчитывалось 33 000 безработных; в течение последних трёх месяцев их число увеличилось на 8000. Количество получающих благотворительную и социальную помощь увеличилось в десять раз и в марте 1932 года составило около 13 000. Вместе с пенсионерами, получающими маленькие пенсии или социальные пенсии, с инвалидами войны и членами их семей разного рода помощь получало 93 000 человек, то есть четверть всего населения.
Экономический кризис вызвал финансовые затруднения и у муниципалитета, так как, с одной стороны, уменьшились поступления в бюджет, а с другой стороны, всё сильнее давил груз социальных обязательств по отношению к нуждающимся, и сумма выплат уже почти равнялась сумме доходов, в связи с чем город вынужден был увеличить своим предприятиям налоги, резко сократить расходы и уменьшить число своих программ, но всё же он не смог в 1932 году отчислить государству всей суммы налогов, так как не смог бы иначе выплатить заработную плату, оклады и пособия; тем не менее долги возросли с 25 миллионов рейхсмарок в 1927 году до 87 миллионов в 1932 году. Несмотря на все усилия обербургомистра и городского казначея, город находился в начале 1933 года на грани банкротства. Такое безысходное экономическое положение стало питательной средой для политического радикализма. И хотя в Кёнигсберге по-прежнему проводились конференции и конгрессы и отмечались праздники, однако в центре внимания всё более и более оказывались стремительно развивавшиеся политические события. На выборах в городское собрание в 1929 году коммунисты набрали 30 000 голосов и тем самым лишь немногим уступили социал-демократам и Немецкой народной партии. Список национал-социалистов получил 8400 голосов (6 %). На обоих последних свободных выборах в рейхстаг в 1932 году НСДАП{140} вышла на первое место, однако в Восточной Пруссии доля отданных за неё голосов составляла всего 36 процентов. Второй партией по итогам выборов стала коммунистическая. И хотя социал-демократия уступала ей всего лишь немного, результат говорил о том, что будущее Германии будет решаться в споре между национал-социалистами и коммунистами.
Ещё ожесточённее, чем сами партии, вели между собой борьбу выделившиеся из них или кровно сними связанные боевые союзы «Стальной шлем», «Орден молодых немцев», «Союз красных фронтовиков», «Рейхсбаннер» и «Железный фронт»{141}. Они, как и ряд других более мелких союзов, имели своих вождей и свои цели, форму одежды и символику, знамёна и марши, проводили свои демонстрации и сборища, Дни всеобщей борьбы и побоища в залах заседаний. Развитие событий шло, как казалось, навстречу гражданской войне.
Третий рейх
История НСДАП в Кёнигсберге началась с того, что один из солдат, кёнигсбергский булочник Магуния, в 1921 году вступил в Мюнхене в партию. В 1925 году была организована местная группа с небольшим отрядом штурмовиков (СА). В 1926 году в Кёнигсберге впервые выступил Гёббельс, после чего в зале произошло побоище. После внутренних разногласий и споров в 1927 году гауляйтером Восточной Пруссии стал чиновник железнодорожного ведомства Эрих Кок, уроженец Эльберфельда. В то время на весь Кёнигсберг приходилось всего 80 партайгеноссе. Своей бесцеремонностью и отчаянной энергией Кох помог «движению» набрать высоту. В мае 1929 года кёнигсбержцы впервые услышали в Городском холле выступление «фюрера». Год спустя Кох уже издавал партийную газету «Preußische Zeitung» («Прусская газета»). Партия росла, а вместе с ней созревали и внутренние кризисы, росли коварство, противоречия между политической организацией и штурмовыми отрядами (СА), другими «подразделениями и союзами», постепенно выходившими на арену. Общественности об этом мало что было известно, но идеологически сплочённым блоком НСДАП никогда не являлась. На виду была лишь необыкновенно активная деятельность партии, проявлявшаяся на собраниях и демонстрациях, в шумных сборищах и драках, вплоть до нападений и убийств, в особенности в «боевом 1932 году» под девизом «Защита от красного террора». Демонстрации становились всё пестрее и громче, а массы всё фанатичнее.
Партия имела только трёх представителей в городском депутатском собрании. В магистрате ей получить места не удалось, хотя она вела яростную агитацию против обербургомистра Ломайера. В то же время она имела своих людей во всех городских службах и инстанциях. Ещё никогда в жизни недоверие людей друг к другу не было так велико, как в период «боевого времени», и никогда ещё идеализм и человеческая подлость так не сближались, как теперь. Как бы ни оценивался этот период, ясно одно — национал-социализм никогда не являлся продолжением прусских традиций, ни консервативных, ни либеральных, ни социалистических. Он не имел в Кёнигсберге предшественников и зачинателей, не было их и в духовной жизни, питательной средой которой были либерализм, демократия и патриотизм. Эти духовные позиции всегда были чужды национал-социализму.
Поэтому Кёнигсберг никоим образом не способствовал принятию тех решений, которые были приняты 30 января 1933 года в Берлине. Никто в тот день не мог предвидеть, к каким последствиям приведёт назначение Гитлера на пост рейхсканцлера. Угроза гражданской войны всё ещё не была устранена. В феврале «Союз красных фронтовиков» и «Железный фронт» всё ещё призывали своих единомышленников к акциям протеста. Ясность в политическую ситуацию города внесли лишь последние более или менее свободные выборы в городское депутатское Собрание, прошедшие 5 марта. Национал-социалисты получили абсолютное большинство голосов (54 %) и мандатов. На втором месте находилась СДПГ, на третьем — КПГ.
Политические последствия этого «захвата власти» в Кёнигсберге были такими же, как и повсюду в Германии. Ведущие деятели, если они в спешном порядке не вступали в ряды НСДАП, были постепенно уволены со своих постов, а на их место назначены надёжные, но в профессиональном отношении в своём большинстве некомпетентные «старые бойцы». Руководители высших имперских и земельных ведомств, Торгово-промышленной палаты, Сельскохозяйственной палаты, правлений союзов и обществ должны были подчиниться «господствующей идеологии». Только новый обербургомистр Хельмут Виль, сменивший Ломайера, не являлся «старым бойцом». Он был избран на этот пост по рекомендации оберпрезидента Кутшера городским депутатским Собранием — правда, уже после «чистки» последнего, — как ценный финансовый специалист, дабы избежать банкротства города. Это ему удалось в первую очередь путём замены непродуктивного пособия по безработице на продуктивную трудовую занятость и путём повышения долговых обязательств до 141 миллиона рейхсмарок. Обербургомистр оставался на этом посту до тех пор, пока не устроился в частную фирму в Гамбурге. Городским казначеем стал Фритц Гёрделер, брат предыдущего бургомистра. На своих постах осталось ещё несколько прежних городских советников, но лишь потому, что они являлись специалистами в своей области, заменить которых было трудно. Большинство же штатных и добровольных городских советников являлись надёжными партайгеноссе, членами нацистской партии. В провинциальных органах власти смена руководства произошла только через четыре месяца. «Человек Папена»{142} Эрнст Кутшер должен был уступить свою должность гауляйтеру; Эрих Кох, душегуб Восточной Пруссии, стал в июне 1933 года оберпрезидентом.
И в Кёнигсберге, как и повсюду, партия упорно и рьяно преследовала своих противников, приравнивая их к врагам Германии. Все другие партии запрещались или же самораспускались, их средства конфисковались. Профсоюзы были реорганизованы в «Трудовой фронт», а их имущество изъято. Дом профсоюзов стал «Коричневым домом» партии. Тираж «Прусской газеты» вырос за счёт принудительной подписки. Достопочтенную «Гартунгскую газету» задушили, прекратила свой выпуск и «Восточно-Прусская газета». Выжили только «Всеобщая газета» и «Ежедневный листок», встав полностью на партийную линию.
Фашистские молодчики штурмовали ложи, а позднее, в так называемую «хрустальную ночь»{143}, и синагоги. Здания лож использовались для других целей, а синагоги сожгли. Евреям, как исповедовавшим иудаизм, так и перешедшим в христианство, запретили работать по профессии, особенно преследовались адвокаты и врачи; еврейские магазины бойкотировались. Кто вовремя не успел выехать за границу, того заставили носить шестиугольную еврейскую звезду как знак унижения, а позднее отправили в концлагеря Риги или Терезиенштадта, если только он не избегал этой участи, покончив жизнь самоубийством, как это сделал попечитель городских учебных заведений Штеттинер. Концлагеря в Кёнигсберге и его окрестностях не было, однако, казематы форта Кведнау первое время являлись своего рода сборным пунктом для беспорядочно и противозаконно арестованных.
Лишь немногие организации не сразу же перешли на указанную партией линию диктатуры «всенародного государства»: университет, управление юстиции, союз «Стальной шлем» и Вермахт.
Союз «Стальной шлем» партия запретить не могла, как она это сделала со всеми другими политическими организациями, так как была с ним определённым образом связана. Поэтому она избрала путь постепенной «унификации», постепенного приобщения к господствующей идеологии, путь, которым руководители «Стального шлема» на западе пошли бесприкословно, в Восточной Пруссии же очень неохотно и только потому, что не смогли никак этому воспрепятствовать. Молодые «шлемовцы» были переведены в гитлерюгенд, члены союза постарше постепенно интегрированы в штурмовые отряды (СА). С большой помпой основанный «Союз национал-социалистических фронтовиков» гауляйтер в 1935 году запретил, обвинив его в «реакционных происках». Гитлерюгенд, как и штурмовики, претендовали на свою исключительность. Все молодёжные общества были распущены или приобщены к гитлерюгенду.
Университет потерял своих доцентов-неарийцев и некоторых других, неугодных партии или национал-социалистическому «Студенческому союзу», но оставался в общем обителью научных исследований и образования. Некоторые профессора ожидали для себя большего от «национального возрождения», но Альбертина не стала оплотом партии. Национал-социалистический «Студенческий союз», вначале состоявший из маленькой группы студентов, сумел захватить ключевые позиции во «Всеобщем студенческом комитете» и с помощью гитлерюгенда добился роспуска всех остальных студенческих организаций. «Товарищества», которые должны были прийти им на смену, зачахли.
Школы были ещё беспомощней против «унификации», чем университет. Почти все директора и ректоры были смещены. Назначенные на их место члены партии были без исключения менее способными, чем их предшественники, однако, власть имущих это особенно не беспокоило. Всё же следует отметить, что два самых известных и толковых директора — Артур Ментц из Городской гимназии и Бруно Шумахер из Фридрихсколлегии — остались на своих местах, их даже не вынуждали вступить в партию.
Как сильно юстиция старалась сохранить законность, видно из того, что беспощадный всемогущий Кох за 12 лет «израсходовал» четырёх президентов земельного Верховного суда, пытавшихся оградить своих судей от партийного произвола. В адвокатуре было несколько «старых бойцов» и известных партийных адвокатов, но были и другие лица, которые не боялись брать на себя защиту коммунистов и прочих «врагов Третьего рейха», насколько это тогда вообще являлось реальным. Политизацию уголовной юстиции предотвратить было невозможно.
Первоначально рейхсвер оставался верен себе в неприятии «солдатских игр» и милитаристских форм в партийном обиходе, но после введения всеобщей воинской повинности и гонки вооружения в армию стали проникать убеждённые национал-социалисты, к тому же командующие генералы фон Бломберг и фон Браухич не хотели конфликтов с партией. Вскоре Вермахт не смог даже удержать на своём посту заслуженного генерала в отставке Хэнике, ставшего по протекции Гёббельса интендантом радиостанции «Остмаркен-Рундфунк», но вызвавшего своей прямотой вскоре недружелюбное отношение к себе. Его преемником стал надёжный член партии Альфред Лау.
Лишь сопротивление церкви партия не смогла сломить, поскольку оно было непредсказуемо, так как исходило из самой веры, черпая в ней силу, которую невозможно было уничтожить даже мощью полицейского государства. Правда, в начале шла борьба не НСДАП против церкви, а борьба внутри церкви, особенно евангелической. Заслуженный генерал-суперинтендант Геннрих был недостаточно воинственнен и вскоре лишился своего поста. Власть переняли Немецкие Христиане{144}. Преемник Генриха епископ Кессель руководил по принципам фюрера. Теологический факультет раскололся на два лагеря, но его ведущий глава, профессор Шнивинд, был решительным противником партии. Так как гауляйтер Кох был убеждённым христианином, процесс поляризации сил тянулся в Восточной Пруссии дольше, чем в других землях. Церковь Откровения{145}, заявившая о себе на своём собрании в сентябре 1934 года, объединила в своих рядах 30 из 50 кёнигсбергских приходских священников. Собрание состоялось в зале евангелической общины на улице Кнохенштрассе, почему противники этой церкви и окрестили его презрительно «Кнохенсинод» («Синод костей»). Несмотря на преследования со стороны партии (гестапо осуществляло негласный надзор за проведением церковных служб, запрет на сбор пожертвований и чтение проповедей, арест и смещение церковных деятелей с их постов — семеро кёнигсбергских пасторов было брошено в тюрьму), Церковь Откровения во главе с пасторами Бекманном и Линком всё же отстояла и сохранила своё единство.