Тысяча акров: читать начало книги онлайн

Мы обе замолчали. Линда с мальчиками вылезли из бассейна и направились к нам. Пэмми болтала с Дорин Патрик. Кажется, ее страхи оказались напрасными. Дорин улыбалась, и Пэмми тоже, с искренней радостью и чуть заметным облегчением. Когда подошла Линда, я поскорее вручила ей пару долларов и проговорила, опережая Мэри:

– Здесь продают эскимо. Мальчики, хотите мороженое? Солнышко, угости их. Только есть за столом!

Когда дети отошли, Мэри заговорила:

– Она знала, что за человек ваш отец. Но, мне кажется, все равно любила его…

Внимательно посмотрела на меня и, помолчав, продолжила:

– Она мечтала, чтобы у вас был выбор. Планировала отдать вас в колледж. Не хотела, чтобы вы рано выходили замуж, не посмотрев мир и не испытав свои силы. Помню, она сказала тогда: «Миннеаполис и Сент-Пол не бог весть что! Тоже мне Новый Иерусалим!» – а потом откинулась на кровать и расхохоталась.

В глазах у меня стояли слезы, Мэри пробормотала:

– Прости, Джинни, не надо было вспоминать, но я ведь и правда обещала тогда позаботиться о вас и дать вам то, что не успела мама. А потом случилась эта авария с Джимом. И я просто… просто… Ушла с головой в горе. И вам не помогла. Извини, я должна была выговориться, прежде чем уехать. Это терзало меня долгие годы.

– Ничего, Мэри. Я как раз думала, всю ли правду я знаю… Возможно, если бы мама осталась с нами, моя жизнь сложилась бы точно так же. Замуж я вышла по своей воле – не отец заставил. Тай очень хороший.

– Семья у них порядочная, – согласилась Мэри, а потом, помолчав, добавила. – Но было еще кое-что…

– Что?

– Да нет, ничего, – пробормотала Мэри, отведя взгляд. – Не знаю…

Чтобы замять неловкость и скрыть смущение, я быстро проговорила:

– Роуз училась в колледже, как хотела мама. У нее был выбор, и она сделала его в пользу фермы. Кэролайн выбрала городскую жизнь, бывала в Нью-Йорке и в Вашингтоне. Так что мамины мечты сбылись.

– Может быть, может быть, – кивнула Мэри с улыбкой. – Больше всего она переживала за тебя. Говорила: «Джинни не сможет ему противостоять». Но если ты счастлива, значит, все обошлось. Одно могу сказать: ты хорошая девочка, добрая. Тебе воздастся.

– Спасибо, Мэри.

Я вытерла лицо полотенцем. Линда привела мальчиков, перемазанных мороженым и жутко довольных.

– Вы двое, марш в воду – отмываться, – проворчала Мэри, поднимаясь, а потом обратилась к Линде с искренней улыбкой: – Ты хорошая девочка. Так и передай своей маме.

Они ушли.

– Тоби ужасно милый, – вздохнула Линда с нескрываемым сожалением.

– Спасибо, что поиграла с малышами.

– Мне не трудно. Я бы хотела подрабатывать няней. Но ни у кого из соседей маленьких детей нет, а возить меня мама соглашается, только если я буду платить ей за бензин.

– Это шутка?!

– Не знаю, – пожала плечами Линда. – Маму не понять. Все равно, она считает, что я еще мала.

От волнения у меня сбивалось дыхание. Я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Линда оглядела купающихся, а потом улеглась на полотенце и принялась за журнал.

– Пойду окунусь, – бросила я. Линда кивнула не глядя.

Вода оказалась прохладной и освежающей. Воспоминания о маме, о ее страхах давили на меня, будто опухоль, растущая внутри и мешающая дышать. Я не успела подружиться с собственной матерью. Она умерла до того, как я стала достаточно взрослой, чтобы быть с ней на равных. Мама никогда с нами не нежничала. Помню, как она деловито кормила Кэролайн, ловко меняла ей подгузники, невозмутимо убирала последствия младенческих игр. Все делала быстро и четко: без умиления, но и без суровости – с улыбкой и доброй шуткой, даже если ребенок был еще слишком мал, чтобы что-то понять. Она не кормила Кэролайн грудью (хотя так было проще), а сразу стала давать ей смесь из бутылочки, как рекомендовали врачи. С нами, я уверена, она поступала так же, а ведь у фермерских жен, как известно, забот и без того хватает. Сам процесс кормления являлся для нее рутиной без малейшего намека на сокровенное единение с младенцем, когда тот самозабвенно припадает к теплой материнской груди. За собой мама следила: никогда не выглядела затрапезно, даже дома одевалась нарядно. Помню ее платья с вытачками, складочками, декоративными пуговицами и аппликациями. Жизнь отпустила ей слишком мало времени – всего десять лет – чтобы побыть матерью, и она не успела раскрыться в этой роли. Умерев так рано, мама навсегда осталась молодой в моей памяти. За пеленою времени ее образ сливался с моим собственным ощущением себя. Я боролась с соблазном судить ее заблуждения и ошибки по себе, так можно совсем потерять к ней уважение, допустив, что ее чувства и мысли были такими же легковесными и инфантильными, как и мои тогда.

То, что мать, совсем еще молодая женщина, так ясно предвидела мое будущее, нервировало и пугало меня, словно что-то глубоко личное вдруг оказалось выставленным на всеобщее обозрение. К страху примешивалась жалость к матери, к ее тревогам и сомнениям. С высоты прожитых лет она казалась мне слабой и беспомощной, ведь я теперь была старше, чем она тогда.

Странно, но пока Мэри не сказала, мне даже в голову не приходило, что ситуация с болезнью Роуз как-то напоминает нашу с мамой. Наверное, потому что теперь я больше думала о себе: как я буду без сестры, без моей хорошей малышки, без моей родной девочки, которую я всегда любила, сколько себя помнила. Но вообще, конечно, Роуз очень похожа на мать – характером, лицом и даже именем. Энн Роуз Амундсен – так звали маму в девичестве. Мое имя, Вирджиния, слишком вычурное для фермерской семьи, взято из книг, как и имя Кэролайн.

Я постоянно думала о маме и в то же время ясно понимала всю бессмысленность этого. Что у меня осталось? Только воспоминания и полузабытые снимки. Но они не могли пролить свет на тайны прошлого. Внезапно мне пришла в голову сумасшедшая мысль: а вдруг Роуз – реинкарнация мамы, и тогда достаточно лишь внимательно следить за всеми ее словами и поступками, чтобы найти ответ? Но делать это нужно исподволь, по крупицам восстанавливая истину, словно собирая на убранном поле пропущенные початки. Конечно, я понимала, что это полный бред, так ничего не выяснишь. Чтобы найти ответы, придется поездить по соседям, которые знали маму раньше, разыскать ее брата в Аризоне или в Нью-Мексико, если он еще жив, и, в конце концов, поговорить с отцом. Придется стать ее биографом, ее обвинителем или адвокатом. Но вряд ли эта утомительная и бесполезная беготня сможет дать мне то, чего так не хватало последние двадцать два года без мамы. Да и к тому же, будучи дочерью своего отца, я не верила в то, что возможно пробить стену молчания.