Однако ярлыки «жандарм» и «охранник» навешивались на всех без исключения сотрудников спецслужб, поэтому не только жандармы, но и некоторые контрразведчики, не дожидаясь в отношении себя репрессивных мер, посчитали благоразумным скрыться, используя, по возможности, фиктивные документы. Такие меры предосторожности в революционные дни были отнюдь не лишними. «Те зверства, которые совершались взбунтовавшейся чернью в февральские дни по отношению к чинам полиции, корпуса жандармов и даже строевых офицеров, не поддаются описанию… — писал К. И. Глобачев. — Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, буквально раздирали на части: некоторых распинали у стен, некоторых разрывали на две части, привязав за ноги к двум автомобилям, некоторых изрубали шашками. Были случаи, что арестованных чинов полиции и жандармов не доводили до мест заключения, а расстреливали на набережной Невы, а затем сваливали трупы в проруби. Кто из чинов полиции не успел переодеться в штатское платье и скрыться, тех беспощадно убивали»[292].
Не являлись застрахованными от репрессий новой демократической власти и высококвалифицированные руководители из числа бывших жандармов. Например, несмотря на заслуги в борьбе с немецким шпионажем, ходатайство военных и лояльность, был отстранен от должности с зачислением в резерв чинов Петроградского военного округа начальник ЦВРБ ГУГШ полковник В. Г. Туркестанов[293]. Контрразведчик был лишен пенсии и каких-либо средств к существованию. «Начинать в настоящее время какую бы то ни было службу, обеспечивающую материально на склоне лет меня и мою семью, я по годам (в феврале 1917 г. ему было 45 лет. — Авт.) и по здоровью уже не в силах, — писал он второму обер-квартирмейстеру ГУГШ, — личных средств я никаких не имею и не могу я допустить мысли, чтобы Главное управление Генерального штаба не нашло средств для справедливого разрешения вопроса по отношению к дальнейшему моему существованию». Нищенской пенсии офицер смог добиться лишь через несколько месяцев[294].
Несколько больше повезло экс-начальнику штаба ОКЖ генерал-майору В. П. Никольскому. После отстранения от должности состоял в резерве чинов Петроградского военного округа по декабрь 1917 г. Большевики его отправили в отставку, как ни покажется странным, с мундиром и пенсией[295].
Поскольку чины упраздненного ОКЖ составляли около 90 % от общего числа руководителей КРО и их помощников[296], то такое решение весьма негативно отразилось на кадровом потенциале и, соответственно, деятельности контрразведки.
Аналогичная ситуация сложилась и с младшими агентами КРО, обязанностью которых являлось ведение наружного наблюдения. Они также подлежали увольнению из-за предыдущей службы в Департаменте полиции МВД и его местных органах. Из контрразведки были изгнаны секретные агенты, многих из которых потом репрессировали или расстреляли[297].
Кадровая чистка шла не только в центре, но и на периферии. Анализируя ситуацию с разгоном кадров царского режима, следует согласиться с исследователем А. Г. Егизаровым в том, что «разоблачительство» обернулось трагедией для «всей системы отечественной контрразведки»[298].
Новые власти стремились побыстрее избавиться от жандармов, заменив их генштабистами и юристами. В разрабатываемых временных положениях о контрразведывательной службе (во внутреннем районе и на ТВД) предусматривалось назначение на должности руководителей контрразведывательных органов и их помощников офицеров Генерального штаба и лиц, имеющих юридическое образование, после прохождения ими «по возможности» специальных курсов по контрразведывательной службе.
В период социальных потрясений чины контрразведки и политической полиции оказались наиболее гонимой категорией офицерского корпуса распавшейся империи. После окончания Первой мировой войны часть из них перешла на службу к большевикам в качестве консультантов, вторая часть участвовала в Белом движении, третья скрылась, не приняв участия в борьбе, а четвертая подверглась репрессиям со стороны советской власти.
В 1914–1916 гг. войны основная нагрузка по обеспечению безопасности фронта и тыла легла на офицеров Отдельного корпуса жандармов, которые в большинстве своем не имели навыков контрразведывательной деятельности. Необходимые умения и навыки они приобретали в ходе боевых действий, в активной борьбе с агентурой австро-венгерской и германской разведок на ТВД. Однако по профессиональному кадровому костяку спецслужб нанесла удар Февральская революция — новые власти изгнали из органов контрразведки офицеров Отдельного корпуса жандармов, тем самым лишив ее самых квалифицированных руководителей. Восполнить понесенные потери за несколько послереволюционных месяцев контрразведка уже не смогла. Советская власть, за небольшим исключением, не нуждалась в прежних кадрах.
Законодательство Российской империи предусматривало суровое наказание за шпионаж. Согласно высочайшие утвержденному 5 июля 1912 г. «Закону об изменении и дополнении действующих узаконений о государственной измене путем шпионства», пойманные и уличенные шпионы в военное время подлежали наказанию вплоть до смертной казни.
С началом Первой мировой войны русскими спецслужбами на театре военных действий было задержано много лиц, заподозренных в шпионаже и государственной измене. Например, в сводке контрразведывательного отделения штаба 2-й армии за сентябрь 1914 г. сохранились сведения о 98 человеках, подозреваемых в шпионаже, за октябрь — уже о 135, за ноябрь — о 68, и за декабрь — о 35[299]. Таким образом, за 4 месяца войны КРО только одной армии было арестовано 336 человек.
По существовавшей в то время практике контрразведывательные органы занимались лишь поиском шпионов, а следственные мероприятия, наряду с розыском, осуществлялись силами жандармских управлений по месту задержания подозреваемых лиц. Таким образом, «шпионские дела» из контрразведки передавались в жандармские управления, где их, по свидетельству документальных источников, скапливались сотни. Например, в начале декабря 1914 г. лишь Варшавским губернским жандармским управлением в государственной измене обвинялось 289 австрийских, германских и русских подданных, а в конце месяца — уже 542; Варшавским охранным отделением с 16 июля по 15 декабря было задержано 455 заподозренных в военном шпионаже лиц[300].
Исследователь В. В. Хутарев-Гарнишевский подсчитал: с июля 1914 г. по июль 1915 г. Варшавским ГЖУ велось дознание против 3200 человек, подозреваемых в шпионаже и пособничестве противнику[301].
Если собрать сведения по всем жандармским управлениям на ТВД с начала войны до марта 1917 г., то число подозреваемых в шпионаже, надо полагать, возрастет в несколько раз.
Среди сотен арестованных по подозрению лиц жандармам предстояло установить виновных, передать их дела в суд, а невиновных освободить. Однако квалифицированно провести дознание в условиях военного времени оказалось делом трудным. Как поступить в такой ситуации? Выход был найден простой. «…Если расследованием не было выяснено решительно никаких доказательств виновности привлеченного лица в государственной измене, — гласил приказ главкома Северо-Западного фронта генерала Н. В. Рузского № 58 от 7 сентября 1914 г., — то таковое подлежит высылке во внутренние губернии, согласно распоряжения министра внутренних дел»[302]. 25 июля 1914 г. глава МВД телеграммой № 402, в частности, предписывал высылать в глубь России лиц, арестованных «лишь по подозрению в шпионстве, но без определенных улик»[303]. По ходу лишь упомянем другую категорию высылаемых — так называемых неблагонадежных лиц, определяемых властями по национальному признаку, — в основном немцев и евреев.
Вот как описывает ситуацию с высылкой подозреваемых в шпионаже лиц морской контрразведчик капитан С. М. Устинов: «Детальная разработка всех сведений, продолжительное наблюдение, перлюстрация писем, дали возможность установить с несомненностью их работу по шпионажу, но найти явные улики, доказательства их виновности, в большинстве случаев не представлялось возможным. Целый ряд обысков не дали никаких результатов. Следствий было масса, а виновных ни одного. Очень часто приходилось действовать скорее по убеждению, чем на основании прямых доказательств виновности. Чтоб не попасть в преступную ошибку, а с другой стороны не дать маху, нескольких лиц весьма подозрительных пришлось, так сказать, на всякий случай выслать без суда из полосы фронта. Думаю, что некоторые пострадали, быть может, и напрасно…»[304]. Губернаторы, градоначальники и руководители жандармских управлений, не располагая доказательной базой в отношении подозреваемых лиц, в полной мере воспользовались предоставленным им правом. Административная высылка во внутренние губернии страны стала распространенной формой борьбы со шпионажем. Архивные документы свидетельствуют, что, например, из Варшавы с начала войны по 1 июня 1917 г. было выслано 269 человек, за этот же период из Петраковской губернии — 221 человек, из Калишской и Люблинской губерний — 208, из Келецкой, Ломжинской и Люблинской — 168[305]. Всего — 866 человек.
Например, начальник Ломжинского ГЖУ, рассмотрев переписку в порядке военного положения о содержащихся под стражей в варшавской каторжной тюрьме Я.Г. и Л. Г. Шмидтов нашел: «1) что никаких улик против германоподданных Шмидтов по обвинению в военном шпионстве не добыто; 2) что арест их 14 ноября 1914 года был вызван, вероятно, в видах предупредительных, т. к. никаких объяснений со стороны военного начальства о причинах ареста этих лиц в переписке не имеется, за исключением лишь выражения „2 штатских, подозреваемых в шпионстве“ и 3) что допросить нижних чинов 252-го пехотного Хотинского полка, задержавших Шмидтов, не представляется возможным вследствие ухода полка из посада Роман в ноябре, постановил: настоящую переписку представить в штаб главкома армиями Северо-Западного фронта по военно-судной части, при чем полагал бы выслать названных Шмидтов административным порядком в заволжские губернии России как иностранцев»[306]. Какова дальнейшая судьба этих задержанных — точно неизвестно. Вероятнее всего, поехали вглубь страны.
Не было доверия у жандармов и к российским подданным, побывавшим в плену и согласившимся сотрудничать с разведкой противника. Некто И. Мур прибыл в Россию без документов с эшелоном военнопленных и к тому же в их списках не числился. На первом допросе он показал: согласился стать агентом австрийской разведки, чтобы получить свободу. Проверить это объяснение не представлялось возможным, поэтому И. Мура заключили под арест. На другом допросе он сообщил о задании определить состояние железной дороги, собрать сведения о русских войсках за вознаграждение в 4000 руб. 17 декабря 1914 г. начальник минского ГЖУ полковник Н. Ф. Бабчинский обратился с ходатайством к губернатору о препровождении И. Мура во внутренние губернии России под надзор полиции ввиду недостаточности данных к установлению его личности[307].
В данном случае жандармы либо не поверили в правдивость слов немецкого агента, либо поверили, но не захотели брать на себя ответственность за судьбу человека, отправив его подальше от фронта. Не будем спешить с оценкой действий жандармов. Сначала процитируем поучительный фрагмент из книги вышеупомянутого капитана С. М. Устинова: «…в гор. Николаеве… мною был арестован служащий на судостроительном заводе Наваль инженер Д., немец по происхождению, приехавший из Германии и поступивший на завод не более как за год до начала войны. При обыске у него были найдены фотографические карточки всего завода, мастерских и всех строящихся на заводе судов; большая переписка на немецком языке, которая доказывала, что до начала войны он имел постоянные сношения с Германией, но в ней не было ничего преступного, и масса всякого рода чертежей, заметок и цифр на блокноте и календаре, не имеющих определенного значения… Связь его с германским консулом в Николаеве, определенным шпионом, своевременно выехавшим в Германию, но оставившим в Николаеве организованную им шпионскую агентуру, ограничивалась отношениями простых знакомых… должен сказать, что и все остальное имело такое же объяснение и кроме скопления массы косвенных улик никаких доказательств у меня не было. Тем не менее я две недели продержал его под арестом, убежденный, что дальнейшее следствие даст мне желательный результат, но ни химическое исследование писем, бумаг, книг, чернил и пр., ни расшифрование загадочных записей и цифр, ни обыск квартиры и чердака в надежде найти признаки беспроволочного телеграфа, ни постукивание по стенам и мебели, производимое самыми опытными агентами, в надежде открыть тайные хранилища — ничего больше не дали. В конце концов мне пришлось его освободить по предписанию штаба… Прошло много времени. Немцы вошли в Николаев и стали наводить свои порядки… Я отправился в германский штаб, чтобы сдать свой револьвер и получить разрешение на выезд в Киев. Я получил квитанцию в принятии от меня револьвера с точным указанием его системы и номера и вошел в комнату, где сидело несколько немецких офицеров. Среди них спокойно сидел и вместе с ними разбирал бумаги инженер Д. Он встретил меня, как своего хорошего знакомого…»[308].
Приводя этот пример, автор лишь показывает всю сложность борьбы со шпионажем, но отнюдь не пытается доказать, что сотни томившихся в тюрьмах людей являлись агентами австрийской и германской разведок. Наверное, подавляющее большинство из вышеупомянутых 866 человек были ни в чем не повинны и пострадали лишь потому, что оказалось «в ненужном месте в ненужное время». А вот не выявленным агентам противника (среди высланных, возможно, находились и они) повезло — высылка более гуманная мера наказания, нежели расстрел или повешение. Правда, их везенье можно отнести к недоработке русских спецслужб, в первую очередь контрразведки, которая к сбору доказательной базы относилась поверхностно. Более опытные в деле розыска жандармы подходили к делу основательно, что приводило к положительным результатам. Вот тому характерный пример.
Получив первую информацию о подготовке А. Рантом провокации в Осовецкой крепости еще в августе 1914 г., жандармы через секретную агентуру установили за ним негласное наблюдение и стали скрупулезно накапливать сведения о его преступной деятельности. И только собрав всю доказательную базу, жандармы его арестовали. Следствие по этому делу вел опытный начальник Осовецкой крепостной жандармской команды полковник Д. Н. Вишневский. Через два дня, 25 февраля 1915 г., А. Рант был приговорен к расстрелу, а 26 февраля утром — расстрелян[309].
К приговорам к высшей мере наказания военная судебная система Российской империи в годы войны прибегала неоднократно, о чем свидетельствуют архивные документы. Так, к смертной казни были осуждены австрийские подданные Бержанский, П. Лисов (Лысый) (подлежал обмену на корреспондента газеты «Новое время» Янчевецкого), А. Маузер, И. Маузер. Некоторым приговоренным к смертной казни австрийским и германским подданным удалось бежать из-под стражи и тем самым спасти свои жизни[310].
Подвергались суровому наказанию и подданные Российской империи. Так, военно-полевым судом 10-го армейского корпуса 3 ноября 1915 г. приговорен к смертной казни за шпионаж рядовой 114-го пехотного Новоторжского полка Г. Розенберг. 22 января 1916 г. этот же суд приговорил к смертной казни крестьянина Минской губернии А. Аксютовича, 26 марта — рядового 107-го Троицкого полка А. Шишкова. 8 марта 1916 г. военно-полевым судом при штабе 3-й армии осужден за шпионаж рядовой 172-го запасного батальона А. Асмус. Военно-полевым судом 16-го армейского корпуса В-М. Ф. Шулей приговорен полевым судом к смертной казни[311]. Перечисленными лицами количество казненных не ограничивается.
Являлись ли все приговоренные к смертной казни действительно агентами разведок противника, однозначно сказать сложно. Мы не исключаем трагических ошибок или явных подтасовок фактов при проведении дознаний. Некоторые документы дают нам основание усомниться и в объективности военных судов.
Например, 23-летний крестьянин Варшавского уезда Р. К. Клян признан виновным в том, что 26 июля 1914 г. находился в крепости Новогеоргиевск с целью сбора сведений об устройстве и расположении фортов для передачи их противнику. Виновность крестьянина следствию доказать не удалось, однако военный суд 27-го армейского корпуса приговорил Р. К. Кляна к смертной казни за шпионаж[312].
Это отнюдь не единственный трагический случай. До сих пор историки спорят о том, был ли полковник С. Н. Мясоедов немецким шпионом или стал жертвой политических интриг.
Итак, российское законодательство относило шпионаж в военное время к тяжким видам преступлений и предполагало суровое наказание вплоть до смертной казни. Справедливость и неотвратимость наказания за совершенные преступления зависела от слаженной работы триады «розыск-следствие-суд». Однако самодержавие не без основания не было уверено в эффективности работы своей правоохранительной системы, поэтому предусмотрело высылку как «универсальный» вид наказания.
С началом Первой мировой войны австрийская и германская разведки стали забрасывать свою агентуру в тыл русской армии для совершения диверсий — подрывов железнодорожных мостов, складов, оборонных предприятий и других важных объектов. С целью подготовки руководителей диверсионных групп в Германии были открыты специальные курсы, где их обучали подрывному делу, поджогам и пр.[313] Поскольку линия фронта являлась серьезным препятствием для заброски диверсантов, их засылали через нейтральные страны — Румынию, Швецию и Китай.
Противодействовали спецслужбам противника военные агенты (атташе) в нейтральных странах, КРО ГУГШ, Ставки, штабов фронтов, армий и военных округов, а также территориальные органы безопасности — охранные отделения, ГЖУ и ЖПУ ЖД во главе с Департаментом полиции (ДП).
В архивных фондах встречаются материалы о замыслах австрийской и германской разведок совершить диверсии в ближнем и глубоком тылу русской армии. Как правило, такого рода информацию Департамент полиции или высшие органы военного управления — ГУГШ и Ставка — получали от своих заграничных источников. Иногда эти сведения были весьма скудными. Например, штаб Верховного главнокомандования (ВГК) получил информацию о планах противника взорвать мосты. В документе говорилось, что для решения этой задачи диверсионная группа получила взрывчатые вещества в германском консульстве в Бухаресте[314]. Согласитесь, данное сообщение вызывало много вопросов. Смогли ли контрразведчики получить дополнительные сведения и предотвратить диверсии — неизвестно. Такие бездоказательные сообщения не являлись исключением.
[292] Глобачев К. И. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М.: РОССПЭН, 2009. URL: http://lib.rus.ec/b/322389/read (04.08.2015).
[293] Зданович А. А. Отечественная контрразведка… С. 66–67.
[294] Хутарев-Гарнишевский В. В. Указ. соч. С. 350.
[295] Там же.
[296] РГВИА. Ф. 2000. Оп.13. Д. 1. Л. 97.
[297] Перегудова З. И. Политический сыск в России (1880–1917 гг.). М.: РОССПЭН, 2000. С. 216–238.
[298] Егизаров А. Г. Организационно-правовые основы деятельности органов военной контрразведки Российской империи и ее особенности на Кубани: дисс… канд. юрид. наук. Краснодар, 2010. С. 120.
[299] РГВИА. Ф.2110. Оп.6. Д. 48. Л. 50–90; 92–205; 207–235
[300] ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 1152. Л. 1–94, 424, 427–435.
[301] Хутарев-Гарнишевский В. В. Указ. соч. С. 250.
[302] ГАРФ. Ф. 217. Оп. 1. Д. 1153. Л. 78.
[303] Там же. Ф. 110. Оп. 4. Д. 3626. Л. 9.
[304] Устинов С. М. Записки начальника контрразведки (1915–1920 гг.). Белград, 1922. С. 32–33.
[305] ГАРФ. Ф. 4888. Оп. 5. Д. 266. Л. 28; Д. 267. Л. 28; Д. 268. Л. 25; Д. 269. Л. 24.
[306] Там же. Ф. 239. Оп. 1. Д. 11. Л. 7.
[307] Там же. Ф. 102. Оп. 316. 1915. Д. 38 Т. 2 А. Л. 50 об, 57 об, 61, 67.
[308] Устинов С. М. Указ. соч. С. 33–34.
[309] Хутарев-Гарнишевский В. В. Указ. соч. С. 261.
[310] ГАРФ. Ф. 4888. Оп. 5. Д. 265. Л. 2, 3, 13, 15.
[311] Там же. Ф. 58. Оп. 16. Д. 33. Л. 911; РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1868. Л. 45, 49, 53.
[312] Там же. Ф. 124. Оп. 69. Д. 194. Л. 1, 3–4.
[313] Звонарев К. К. Агентурная разведка. Книга вторая. Германская агентурная разведка до и во время войны 1914–1918 гг. URL: http://istmat.info/node/29931 (дата обращения: 05.05. 2014).
[314] ГАРФ. Ф. 58. Оп. 16. Д. 35. Л. 515