— Как тебя зовут? — Спросил он её.
— Калентаэре, но все зовут меня Кейт. Скажи, а как это по-эльфийски?
Незнакомец хмыкнул, но все же ответил.
— Калентаэре се-эль Нэльтарин од Силма-эн-Тассарин.
— Ого! — удивилась Кейт, — Как за… здорово! Она хотела сказать «заковыристо», но все-таки, это слово слишком человеческое, чтобы оценивать им эльфийскую речь.
Оба молчали довольно долго. Видимо, вспоминая каждый о своем.
— А как мне тебя называть? — робко спросила она.
Он криво улыбнулся.
— Мэй… — эльф запнулся, — …тон. Мэйтон.
Кейт кивнула. Она ждала, что он добавит еще что-нибудь, например, имя семьи и отца, но не дождалась.
«Значит просто Мэйтон, — подумала она. — Какое-то оно совсем не эльфийское, наверняка только что сам придумал», — Кейт покосилась на нового знакомого. И на том спасибо. Но эльф вновь погрузился в себя и, казалось, совсем забыл о ее существовании.
Мэйтори только сейчас, вдруг, до конца осознал, что своего настоящего имени ему не назвать еще очень долго. Ибо изгнанный ветвью терял право даже на свое подлинное имя, так как обесчестил его. Может, все-таки вернуться и попытаться добиться справедливости? Наверняка его отца выбрали старейшиной, это было ясно еще тогда, на поляне, и доказать свою правоту ему не составит сейчас никакого труда.
Однако страх вновь увидеть своё дерево, родных Лотиэль и ее могилу, все-таки пока побеждал в нем. Побеждал вот уже два круголета подряд.
И еще было стыдно. Стыдно за то, что ушел не попрощавшись, ночью, словно действительно был виновен.
А он тогда и считал себя виновным.
Впрочем, и сейчас ничего не изменилось. Ответственность за гибель Ло лежит на его плечах. И с какой бы стороны он не смотрел, казалось, что это именно так. Белобрысый паршивец ему все-таки отомстил, выставив убийцей и лгуном. Наверно, так ему, дураку и надо.
Неловкое молчание затягивалось и Кейт решила спросить о насущном.
— Слушай, мне бы спуститься…
Мэйтон очнулся от своих невеселых мыслей, и посмотрел на нее.
— Зачем? — удивленно спросил он.
— Ну… мне надо спуститься с нажимом на слово «надо» вновь повторила Кейт жалобно.
— А-а-а… Да, конечно, — рассеяно сказал он. — Береги повязки на ногах, там у тебя еще пока открытые раны. И вынь… — он замялся, — Там у тебя лекарство.
О каком таком «там», он говорит, Кейт поняла не сразу, а когда поняла, то с ужасом посмотрела на эльфа.
Еще больший ужас и стыд Кейт испытала тогда, когда на меховое одеяло легли ее вещи, чистые и сложенные аккуратной стопкой. А заглянув под него, она оказалась совершенно раздетой. Залившись краской, потом побледнев, девушка не знала, как на все это реагировать. Но Мэйтон опередил ее.
— Не пугайся, я ничего с тобой не делал, — он поднял обе ладони вверх, как бы показывая, что он честен с ней, — Но ты была такой чумазой, что класть тебя в мою постель в таком виде было бы преступлением. Я вымыл тебя в ручье, промыл раны на ногах и руках отваром. А то, что у тебя там — исключительно в целях профилактики. Ты же не хочешь, чтобы через год у тебя начал проваливаться нос?
Кейт все это выслушала молча, отчетливо понимая, что он прав, всюду прав. Но последнее замечание, привело ее в состояние шока. О подобных болезнях, она, конечно, знала, но от такой заботливости к своей персоне даже не знала, то ли плакать, то ли смеяться, то ли молиться. Каким богам, правда, не известно.
Все еще с румянцем на щеках, она начала одеваться. Мэйтон предупредительно покинул помещение и сказал, что будет ждать ее внизу, чтобы помочь спуститься.
Провозившись с платьем довольно долго, так как руки слушались еще плохо (удивительно, как она так ловко справилась с ножом тогда, на поляне?), Кейт, не вставая с колен, подползла к краю окна и посмотрела вниз. Окно находилось совсем невысоко над землей, а прямо под ней был удобный спуск из переплетённых веток, огибающий дерево вокруг ствола. Мэйтон стоял внизу и смотрел на нее.
Спуск вниз не отнял много сил. Она просто села на мягкое место и, цепляясь руками за бортик лесенки и ствол дерева, съехала вниз.
Поход в кустики обернулся целым приключением. Пока она лежала, Кейт чувствовала себя вполне сносно, но встав, обнаружила, что ноги не слушались, голова кружилась, а от слабости накатывала тошнота. И когда она снова оказалась на мягкой подстилке, под меховым одеялом, наконец, вздохнула с облегчением.