Агрессия США против Мексики. 1846–1848: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тяжелое экономическое положение страны сочеталось с полнейшей дезорганизацией в политической жизни. Особенно большим злом для страны являлись два института, оставшиеся в наследство от колониального режима: церковь и армия. Как та, так и другая располагали огромными доходами и были совершенно независимы от гражданской власти. В руках церкви и монастырей находилось более половины обрабатываемых земель. Церковь была не только крупнейшим землевладельцем, но также ростовщиком, банкиром, владельцем городских недвижимостей. Ее доходы слагались из десятины и многочисленных поборов. Большие доходы приносило церкви оформление гражданских актов. Кроме того, церковь играла крупную роль и в государственном управлении. Духовенство было освобождено от налогов и пользовалось привилегиями (фуэрос), согласно которым священников, нарушивших законы, судили только церковные суды. Церковь цепко держалась за свое привилегированное положение, и «каждого политического лидера, касавшегося церкви хоть пальцем, встречали анафемой, отлучением от церкви, пророчествами о божьей каре и проповедью гражданской войны»[36].

Орудием в руках церкви, которое она использовала в борьбе с демократическими силами, была армия, тоже пользовавшаяся большими привилегиями. Офицерская часть армии состояла из помещиков, крупных буржуа, правительственных чиновников. В мексиканской армии было огромное количество генералов и высших офицерских чинов. Английская газета «Таймс» писала, что в 1846 г. в Мексике на 20 тыс. солдат приходилось 500 генералов[37]. Многие из них имели самое отдаленное представление о военном искусстве и смотрели на службу в армии как на средство достижения богатства и власти. В Мексике в связи с этим горько шутили, что страна имеет «скорее бригаду генералов, нежели бригадных генералов»[38]. Вступая фиктивно в армию, мексиканские помещики, владельцы рудников и торговцы ставили свое имущество под защиту военных привилегий. Они освобождались от налогов и поборов и были подсудны только офицерским судам. Решения обычных судов и гражданской администрации на них не распространялись.

Военные привилегии приводили к очень большим злоупотреблениям, особенно в период войны, когда офицеры, совершенно не считаясь с законами страны, расстреливали всех по собственному произволу и конфисковывали имущество неугодных им лиц. Офицеры и генералы постоянно требовали у правительства предоставления им почетных и доходных должностей. С 1824 по 1848 г. в Мексике не было ни одного штатского президента, все они были генералами. Губернаторами штатов были генералы, чиновниками рангом ниже — офицеры. На содержание армии тратились огромные средства, составлявшие большую часть государственных доходов. В докладе министра финансов за 1832 г. указывалось, что из бюджета правительства на 1833 г., составлявшего 22 392 508 долл., на содержание армии ассигновалось 16 466 121 долл.[39]Однако все эти средства расхищались командным составом или шли в карманы иностранных поставщиков.

Рядовой состав армии не пользовался этими привилегиями. Мексиканские солдаты, насильно вербовавшиеся в индейских селениях, были плохо обучены и снабжались устаревшим оружием. Они всегда были голодны и раздеты. Нередко солдаты маршировали босые, полуголые — на них не было ничего, кроме одеял. Их сопровождала толпа женщин — «солдадерас» (солдаток), заменявших интендантскую службу. Естественно, боеспособность такой армии была весьма низкой. Главным образом армия специализировалась на государственных переворотах внутри страны. При малейшем покушении на собственность и привилегии церковь и тесно связанная с ней военщина провоцировали переворот («пронунсиамиенто» и «куартелясо»), выступая под лозунгом: вера и привилегии.

Система крупного церковного землевладения и тесно связанное с ней влияние духовенства на общественные и политические дела страны были одной из главных причин крайней неустойчивости в политической жизни Мексики. Это подтверждает, например, испанский публицист и дипломат Араквистан. «…Социальная анархия, — отмечает он, — которая, как раковая опухоль, истощала внутреннюю жизнь Мексики и представляла собой постоянную угрозу ее независимости как государства, была делом рук продажных и честолюбивых генералов и сельского населения, дошедшего до отчаяния в своей нищете и отупевшего в вековых суевериях. Но направляло их и организовало тайно или явно всегда мексиканское духовенство»[40].

В результате указанных причин в Мексике на протяжении многих десятилетий после завоевания независимости длилась непрерывная гражданская война, известная под названием борьбы между централистами и федералистами.

Большая часть военных переворотов была в то время связана с именем генерала Антонио Лопеса де Санта-Анны (1795—1876 гг.). Это был типичный представитель авантюристической мексиканской военщины, совершенно беспринципный в борьбе за власть и богатство. Родом из помещичьей креольской семьи, Санта-Анна в 1810 г. поступил на службу в испанскую армию, участвовал в подавлении освободительного движения, за что заслужил офицерские погоны. После войны за независимость, заняв в мексиканской армии видное положение, Санта-Анна сплотил вокруг себя многочисленную карьеристскую клику из генералов и офицеров, действовавшую в интересах клерикальных и помещичьих кругов, и много раз занимал пост президента республики. Временами Санта-Анна и его сторонники сближались с либеральным лагерем, но исключительно из корыстных целей, чтобы, воспользовавшись поддержкой либералов, тут же обмануть и предать их. В течение тридцати лет история Мексики состояла из одних только «революций» Санта-Анды.

В политической борьбе интересы высшего духовенства, крупных помещиков и военщины представляла консервативная партия, противница каких бы то ни было изменений в жизни страны. Консерваторы ревностно охраняли привилегии мексиканской знати и стояли за беспощадное подавление крестьянского движения и вообще всякого свободомыслия. Их называли централистами за то, что они были сторонниками нейтралистского образа правления наподобие прежней колониальной системы с вице-королем во главе, что, по их мнению, должно было упрочить господство реакционных классов.

За буржуазно-демократические преобразования Мексики выступала партия левых либералов, или «пурос» («крайние»), т. е. наиболее революционные либералы. Пурос прежде всего стремились уничтожить материальный и духовный гнет церкви, требовали национализации церковного имущества, отмены феодальных привилегий церкви и армии, уничтожения рабства и пеонажа, введения всеобщего избирательного права, реформы народного образования. В области государственного строительства пурос поддерживали федеральную конституцию 1824 г., предоставляющую самоуправление отдельным штатам, и ратовали за укрепление национальной независимости Мексики и освобождение ее от иностранного влияния.

Партия пурос состояла главным образом из представителей мелкобуржуазной интеллигенции, мелких служащих, но ее программа демократического переустройства Мексики находила поддержку среди широких масс трудящихся. Одним из вождей пурос был врач Валентин Гомес Фариас (1781—1858 гг.), мужественный патриот, активный борец за проведение в Мексике буржуазных реформ.

В Мексике еще имелось правое крыло либералов, «модерадос» («умеренные»), но оно не пользовалось сколько-нибудь значительной социальной поддержкой.

Демократическим преобразованиям в Мексике противилась не только местная реакция. Во внутренние дела страны постоянно вмешивались представители иностранных держав, поощрявшие борьбу за власть отдельных клик и партий, принимавшие участие в организации переворотов с целью получения новых выгод и привилегий. Но наибольшую угрозу Мексиканской республике вскоре стал представлять ее северный сосед — США. По мере колонизации индейских земель на западе североамериканцы продвинулись к мексиканским границам. Началось интенсивное заселение северных мексиканских областей — Техаса, Новой Мексики и Верхней Калифорнии, завершившееся прямым вооруженным захватом этих земель в результате войны, которую США навязали Мексике в 1846—1848 гг.

Экспансия США в Мексику. Захват Техаса

В. И. Ленин писал, что, когда речь идет о войне, необходимо выяснить, «какой классовый характер война носит, из-за чего эта война разразилась, какие классы ее ведут, какие исторические и историко-экономические условия ее вызвали»[41]. Это важное указание В. И. Ленина помогает понять происхождение и характер американо-мексиканской войны 1846—1848 гг. Территориальная экспансия США в первой половине XIX века экономически и политически была тесно связана с существованием на юге США плантационно-рабовладельческой системы. Это обстоятельство подчеркивает У. Фостер. «Мексиканская война 1846—1848 годов, — пишет он, — явилась прямым результатом экспансионистских тенденций плантационно-рабовладельческого режима хлопкового Юга. Исходя из своей догмы «предопределения судьбы», наглые рабовладельцы считали, что они уже были на пути к созданию великой рабовладельческой империи, которая будет господствовать над всеми Соединенными Штатами, поглотит Вест-Индию и распространится к Югу, включая Бразилию»[42].

Временное экономическое процветание южных штатов находилось в прямой зависимости от того переворота в мировой текстильной промышленности, который произвело изобретение хлопкоочистительной машины. До войны за независимость в североамериканских колониях Англии культура хлопка не имела большого распространения ввиду дороговизны очистки волокон от семян и грязи. При старом процессе производства раб мог очистить только пять-шесть фунтов в день. После изобретения в 1793 г. американцем Уайтнеем хлопкоочистительной машины, во много раз ускорившей и удешевившей очистку хлопка от семян (теперь раб мог очистить тысячу фунтов хлопка в день), и последовавшего за этим бурного развития хлопчатобумажного производства в Англии главной культурой сельского хозяйства Юга США стал хлопок. Все пригодные для возделывания поля отводились под хлопок.

Какое важное место занял хлопок в экономике США, можно судить по выражению «хлопок-король». которое было распространено тогда в США. В 1844 г. урожай хлопка в США составил 2 323 тыс. кип, т. е. 1 161 500 тыс. фунтов[43], или около 2/3 мирового производства, причем большая часть хлопка вывозилась в Англию. Южные штаты превратились в почти монопольного поставщика хлопка-сырца на мировом рынке. «Хлопковая монополия рабовладельческих штатов американского Союза, — писал Маркс, — является не естественной, а исторически сложившейся монополией. Она росла и развивалась одновременно с монополией английской хлопчатобумажной промышленности на мировом рынке»[44]. Если в 1802—1804 гг. экспорт США оценивался в 36 млн. долл., из которых на долю хлопка приходилось 6 млн. долл., то в 1860 г. вывоз равнялся 307 млн. долл, и из этой суммы 191 млн. долл, приходился на хлопок[45].

Развитие хлопководства способствовало расширению и укреплению плантационного хозяйства, основанного на рабском труде негров. Видная роль Юга в экономике страны обеспечила рабовладельцам преобладающее политическое влияние, которым они пользовались до 1861 года. «С образованием новых штатов — Луизианы в 1812 году, Миссисипи в 1817 году и Алабамы в 1819 году — политическая и экономическая власть «хлопковой державы», — указывает Фостер, — стала доминирующим фактором нашей национальной жизни и оставалась таковым вплоть до того, как была уничтожена гражданской войной»[46].

Таким образом, хлопок действительно стал «королем» в то время, но «этот король сидел на очень шатком троне»[47]. Пока Юг был занят выращиванием хлопка, на Севере происходило бурное развитие капиталистической промышленности, строились дороги, каналы, создавалась основа тяжелой индустрии, росло зерновое хозяйство. На Севере складывались новая промышленная буржуазия, многочисленный пролетариат и крепкое фермерство. Юг же явно отставал в промышленном развитии и все более превращался в аграрную колонию Англии.

Это не могло не привести к сильному обострению социально-экономических противоречий между капиталистическим Севером и рабовладельческим Югом. Положение Юга было шатким и по другой причине. Выращивание хлопка и других южных культур при условии существования рабского труда экономически выгодно было лишь в том случае, если обрабатывались большие участки плодородной земли. Земледелие на юге оставалось экстенсивным, так как интенсивные методы возделывания земли были несовместимы с рабским трудом. Плантаторы использовали землю до тех пор, пока она не истощалась, затем переходили на новые участки. «Благодаря легкости передвижения рабов, которые составляли большую часть капитала рабовладельца, он всегда готов был двинуться в путь»[48]. Сельское хозяйство на юге, как выразительно сказал один из землевладельцев Юга Джон Дэйлер из Каролины, «состояло не столько в том, чтобы культивировать землю, сколько в том, чтобы губить ее»[49].

Сначала в производстве хлопка ведущую роль играли юго-восточные штаты. Но уже в 30-х годах XIX века они пришли в упадок и центр тяжести плантационного хозяйства переместился в долину реки Миссисипи и на берега Мексиканского залива, т. е. на новые, недавно освоенные после вытеснения индейцев земли. Плантаторы Юго-Востока делали ряд попыток выйти из кризиса и скоро нашли источник обогащения, занявшись разведением рабов для поставки в другие штаты. Это дело превратилось в целую отрасль хозяйства, организованную на широких капиталистических началах. Негр стал предметом спекуляции на бирже, предметом массового ввоза и вывоза. Доход от продажи рабов непрерывно возрастал. В начале XIX столетия негр оценивался в 150 долларов, а в 1860 г. его цена подскочила до двух тыс. долл.[50]В 1830 г. из Виргинии, например, было вывезено в юго-западные штаты 118 тыс. рабов, из Кентукки — 23 230, из Южной Каролины — 67 707[51].

Продажа рабов приносила ежегодно миллионы долларов прибыли. Известны такие крупные фирмы Виргинии и Южной Каролины того времени, как фирмы Франклина и Армфилда Роублея, загребавшие сотни тысяч долларов на торговле рабами. Новый Орлеан превратился в крупнейший рынок работорговли. Подобный же бизнес процветал в Натчезе, Мобиле, Монтгомери и других местах.

Упадок хлопководства в юго-восточных штатах и превращение их в штаты, разводящие рабов на вывоз в другие южные районы страны, т. е. превращение плантаций в капиталистические фермы по разведению рабов, свидетельствовали о разложении североамериканского рабовладения. На это обращал внимание и Маркс. «Даже в Южной Каролине, — писал он, — где рабы составляют четыре седьмых населения, культура хлопка в течение ряда лет почти совсем не развивается вследствие истощения почвы. Больше того, Южная Каролина под давлением обстоятельств частично уже превратилась в штат, разводящий рабов, так как она ежегодно продает рабов в штаты крайнего Юга и Юго-Запада уже на 4 миллиона долларов. Как только наступает такой момент, становится необходимым приобретение новых территорий, для того чтобы одной части рабовладельцев с их рабами предоставить новые плодородные земли, а другой, оставшейся части, создать новый рынок для разведения, а следовательно, и для продажи рабов. Так, например, не подлежит сомнению, что если бы не присоединение к Соединенным Штатам Луизианы, Миссури и Арканзаса, рабство в Виргинии и Мэриленде давно бы исчезло»[52].

Поскольку в условиях рабовладельческого хозяйства все время требовались новые земли, плантаторы, истощив землю на Юго-Востоке, развили безудержную экспансию в сторону Юго-Запада. Но расцвет новых штатов Юго-Запада (Луизианы, Миссури, Арканзаса, Миссисипи и др.) был весьма кратковременным. Это показал уже разразившийся в 1837 г. кризис. «Паника 1837 года низвела Юго-Запад до экономического уровня Юго-Востока»[53].

Чтобы сохранить свои огромные прибыли, рабовладельцы, истощив и западные земли, обратили свои взоры к мексиканскому Техасу, богатому плодородными землями, пригодными для возделывания хлопка.

«Независимо от экономического закона, в силу которого распространение рабства является жизненным условием его сохранения в пределах территории, установленной по конституции, вожди Юга всегда отлично понимали, что рабство им необходимо для удержания политической власти в Соединенных Штатах»[54]. Южане были не в силах сохранить свое преобладание в палате представителей, потому что население в свободных штатах росло быстрее, чем в рабовладельческих. Их опорой стал сенат, где каждый штат, независимо от численности его населения, был представлен двумя сенаторами. Чтобы утвердить свое влияние в сенате, а через сенат и свою гегемонию в Соединенных Штатах, Юг нуждался в непрерывном образовании новых рабовладельческих штатов, а это было возможно либо путем превращения принадлежавших США территорий сперва в рабовладельческие территории, а затем в рабовладельческие штаты, как это было с Миссури и Арканзасом и другими, либо при помощи завоевания чужих земель, как это произошло с Техасом[55]. Один из лидеров южан, Джон Калхун, выступая 19 февраля 1847 г. в сенате, заявил, что «лишь сенат дает Югу равновесие в правительстве» и что создание новых рабовладельческих штатов стало необходимым «для сохранения равновесия в сенате»[56]. В результате всех этих экономических и политических причин рабовладельцы сделали своим принципом вооруженное распространение рабства на новые территории. «Как во внутренней, так и во внешней политике Соединенных Штатов, — указывал Маркс, — интересы рабовладельцев служили путеводной звездой… Вооруженное распространение рабства вовне сделалось признанной целью национальной политики; Союз действительно стал рабом 300 000 рабовладельцев, господствовавших на Юге. К такому результату привел целый ряд компромиссов, которыми Юг обязан своему союзу с демократами Севера. Об этот же самый союз до сих пор разбивались все периодически повторявшиеся с 1817 г. попытки оказать сопротивление непрерывно возраставшему натиску рабовладельцев»[57].

Экспансия южных рабовладельцев в сторону мексиканской границы еще более усилилась после принятия конгрессом США известного «миссурийского компромисса», ограничившего распространение рабства севернее 36°30′ северной широты.

Первым подвергся нападению американских колонизаторов пограничный с США Техас, который издавна входил в состав испанской колонии Новая Испания.

Техас занимал обширную территорию, равную 200 тыс. кв. миль, и славился своими лесами, многочисленными и полноводными реками, тучными пастбищами, на которых паслись стада диких лошадей-мустангов, овец, крупного рогатого скота, завезенных туда европейцами и размножившихся в огромном количестве в богатых растительностью прериях Техаса.

Попытки проникнуть в Техас США предпринимали еще при президенте Джефферсоне. В посланиях к конгрессу, в письмах к политическим деятелям президент неоднократно заявлял, что Соединенным Штатам должен принадлежать «весь северный, если и не южный, континент Америки»[58].

В 1801 г. в Техас была направлена первая американская экспедиция во главе с Филиппом Нуланом под предлогом охоты на диких мустангов, а на самом деле с разведывательными целями, но почти вся она была захвачена испанскими властями на южном берегу Красной реки.

[36] Г. Паркс, История Мексики, стр. 165-166.

[37] См. «Times», London, March 2, 1846.

[38] R. S. Ripley, The War with Mexico, p. 89.

[39] См. W. Thompson, Recollections of Mexico, New York, 1846, p. 197.

[40] Цит. по: С. И. Севин, Мексика, М., 1931, стр. 36.

[41] В. И. Ленин, Соч., т. 24, стр. 362.

[42] У. 3. Фостер, Негритянский народ в истории Америки, стр. 166.

[43] См. McGregor, The Progress of America from Discovery to the Year 1846, Geographical and Statistical, vol. II, London, 1847, p. 535.

[44] К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 15, стр. 358.

[45] См. Д. Заславский, Очерки истории Северо-Американских Соединенных Штатов XVIII-XIX вв., М., 1931, стр. 50.

[46] У. 3. Фостер, Негритянский народ в истории Америки, стр. 109.

[47] Там же, стр. 106.

[48] Е. L. Bogart, Economic History of American Agriculture, New York, 1923, p. 42.

[49] Там же.

[50] См. J. Lippincott, Economic Development of the United States, New York, 1928, p. 177.

[51] См. F. Bancroft, Slave Trading in the old South, Baltimore, 1931, p. 382.

[52] К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 15, стр. 344.

[53] Ch. S. Sydnor, The Development of Southern Sectionalism (1819—1848), Louisiana, 1948, p. 267.

[54] К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 15, стр. 318.

[55] См. там же, стр. 345.

[56] «Congressional Globe», 29 congress, 2d session, Washington, 1847, p. 453.

[57] К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 15, стр. 342.

[58] S. F. Betnis, The Latin-American Policy of the United States, New York, 1943, p. 72.