О, Иерусалим!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

До 1936 года оружие для защиты еврейских поселений покупалось в основном у тех же арабов, от чьих нападений евреям приходилось обороняться. После 1936 года начало поступать оружие из Европы: его прятали в тракторах, дорожных катках, паровых котлах и сельскохозяйственных машинах, доставлявшихся морем в Хайфу. Так, Йеҳуда Арази — владелец мастерской по ремонту сельскохозяйственной техники в Варшаве — разбирал тракторы и дорожные катки, нафаршировывал их вооружением и боеприпасами, а затем собирал снова, и в таком виде всё это транспортировалось в Палестину. За три года Арази переправил в Палестину три тысячи винтовок, двести двадцать шесть пулемётов, десять тысяч ручных гранат, три миллиона патронов, несколько сотен мин и даже — чем он больше всего гордился — три небольших самолёта.

После Второй мировой войны тель-авивскому химику и инженеру-механику Хаиму Славину удалось благодаря своей невероятной изобретательности и сверхъестественному везению закупить в Соединённых Штатах почти новые станки по производству оружия, предназначенные после войны к ликвидации. Путешествуя по Америке, Славин, чтобы скрыть своё плохое знание английского, притворялся глухонемым. На приобретение всего этого оборудования Славин истратил два миллиона долларов (несколько месяцев назад оно стоило миллионов семьдесят). Закупленные станки Славин разобрал на мельчайшие детали, развинтив их до последнего шурупа и последней гайки; всё это он разложил и классифицировал по одному ему известному принципу и переправил в Палестину под видим текстильного оборудования, предназначенного для вымышленного арабского фабриканта. Догадаться об истинном предназначении всего этого «железного хлама» мог бы только инженерный гений, но среди таможенников такого не оказалось.

Когда, наконец, последний станок был смонтирован в Палестине и пущен в ход, Хаим Славин смог похвастаться, что, переправляя из Нью-Йорка в Палестину семьдесят пять тысяч разобранных деталей, он не потерял ни одного винтика, ни одного болта, ни одной шайбы.

5. Два народа, две армии

Когда Эҳуд Авриэль отправился в Европу закупать оружие, не было в Палестине еврея, который ждал бы этого оружия с большим нетерпением, чем Исраэль Амир, командующий иерусалимским округом Ҳаганы. Скудные запасы оружия, имевшиеся в его распоряжении, хранились всего в двадцати с чем-то сликах (так в Ҳагане называли тайники — от ивритского слова «ле-салек», что значит «удалять»); где именно наводились ли слики, из всего штаба Амира знал только один человек — йеменит, сыровар и оружейник.

У иерусалимской еврейской общины было гораздо больше бойцов, чем оружия. Ҳагана вербовала людей во всех слоях еврейского населения. Вследствие явного численного превосходства арабов она с самого начала принимала в свои ряды женщин наравне с мужчинами. В рамках Ҳаганы существовала молодёжная организация — Гадна, которая под видом скаутских отрядов готовила еврейских юношей и девушек к службе в боевых отрядах. В результате к тому времени, когда ООН приняла план раздела Палестины, большинство молодёжи ишува уже прошло в той или иной степени воинскую подготовку. Для некоторых служба в Ҳагане давно сделалась семейной традицией, передававшейся от отца к сыну. Для других торжественная церемония приёма в Ҳагану в шестнадцатилетнем возрасте — когда в тёмном подвале будущий боец давал присягу, положив одну руку на Библию, а другую на пистолет, — становилась гражданским вариантом обряда бар-мицвы, символическим актом перехода к зрелости. А для третьих — жертв нацистских преследований — работа в еврейском подполье, организованном Ҳаганой в Европе, стала первым соприкосновением с палестинским ишувом.

Главной заповедью Ҳаганы была строжайшая секретность. Бойцам Ҳаганы запрещалось фотографироваться, записи были сведены до минимума. Раз в неделю члены Ҳаганы собирались в тайных местах, подходы к которым охранялись тройными постами дозорных, и там учились обращаться с оружием, взбираться по канату, врываться в дома, выпрыгивать на ходу из автомобилей; специальные инструктора обучали их приёмам дзюдо. Услышав условный сигнал, они мгновенно превращались в прилежных школьников или рабочих, собравшихся перекинуться на досуге в картишки. Затем в виде учебного задания им поручалась курьерская служба или слежка за передвижением важных персон — арабов или англичан. И наконец, два-три раза в месяц бойцы выходили на военно-полевые учения; эти учения обычно проводились в далёких, заброшенных вади, до которых приходилось долго шагать под палящим солнцем и где просторы пустыни поглощали звуки выстрелов. Вместо ручных гранат на учениях шли в ход апельсины и картофелины, снабжённые детонаторами. Боеприпасы были такой роскошью, что обойму с боевыми патронами новобранец иногда впервые получал, как своеобразный диплом, в конце полного курса обучения.

Командование Ҳаганы ухитрилось даже, обманув бдительность властей, организовать двухмесячные офицерские курсы, которые функционировали на одной из опытных сельскохозяйственных станций в Изреэльской долине; на этих курсах одновременно занималось около ста пятидесяти человек, а учились курсанты по аккуратным книжкам в красных переплётах — это были английские инструкции, выкраденные из британских казарм.

Как это ни парадоксально, но Иерусалим — центр сионистских устремлений в Палестине — никогда не был благодатной почвой для деятельности Ҳаганы. Надзор британских властей здесь был строже, чем где бы то ни было. На призывы Ҳаганы вступать в её ряды городская молодёжь реагировала с куда меньшим энтузиазмом, нежели кибуцники. Ортодоксальные религиозные группы относились к деятельности Ҳаганы весьма прохладно, а то и враждебно. Однако в Иерусалиме, как и повсюду в Палестине, Ҳагана была одной из главных движущих сил ишува.

Реальная сила Ҳаганы состояла не столько в её организации, курсах и подпольных акциях, сколько в том, что она пробуждала и воспитывала в евреях боевой дух. Основанная на принципах равенства и в то же время уважения к личности каждого своего члена, подчинявшаяся строгой дисциплине и в то же время допускавшая импровизации, Ҳагана была зеркалом того общества, которое она взялась защищать. Во главе её стояли лучшие представители молодёжи ишува. Своим личным примером они создали традицию беззаветной преданности своему народу и готовности пожертвовать за него жизнью.

Ничего подобного и в помине не было у палестинских арабов.

Трудно было бы указать на молодого араба, сколько-нибудь искушённого в воинском искусстве. Арабская буржуазия по сложившейся традиции пренебрегала военной профессией и предоставляла её выходцам из других классов общества.

Когда молодой работник радиостудии Хазем Нуссейби и его соседи обнаружили, что ни у кого из них нет даже пистолета, они сделали то же самое, что и сотни арабов в других частях страны, — бросились на базар к торговцам оружием.

Воспользовавшись моментом, те заломили неслыханные цены.

Затем Нуссейби возглавил делегацию своего квартала, которая отправилась в Верховный арабский комитет просить защиты.

После долгих препирательств, во время которых было выпито бесчисленное количество чашек крепкого чёрного кофе, Комитет согласился послать Хазему Нуссейби и его людям десять бойцов — феллахов из Самарии — за ежемесячную плату по десять палестинских фунтов за человека.

В квартале Верхняя Бака, к югу от иерусалимского вокзала, трое сыновей агента по продаже «бьюиков» — Джордж, Раймонд и Габи Диб — вознамерились создать у себя что-то вроде самообороны. Однако среди пяти тысяч жителей квартала они сумели набрать лишь семьдесят пять добровольцев. Их сограждане под любым предлогом старались уклониться от несения воинской повинности. Некоторые богатые торговцы специально посылали своих сыновей учиться куда-нибудь подальше — в Бейрут или в Амман, лишь бы уберечь их от опасностей службы в ополчении. Отчаявшись пробить брешь в стене равнодушия своих сограждан, братья Диб стали вербовать людей из единственно доступного источника — вооружённых банд муфтия. В какой-то северной деревне они наняли двадцать восемь человек, пообещав каждому десять фунтов в месяц.

Наёмников поселили в гаражах и на чердаках и кормили за счёт квартала. Командовать отрядом взялся бывший сержант палестинской милиции Абу Халил Гено; у сержанта был сиплый голос, вспыльчивый характер и склонность к шотландскому виски. Живописный Гено и его банда вскоре превратились для братьев Диб и всех жителей квартала в форменный кошмар.

Как-то у них случайно взорвалась связка ручных гранат; в результате квартал понёс свои первые потери. Большую часть времени наёмники проводили в поисках спиртного. Стоило прошмыгнуть кошке или раздасться случайному выстрелу с еврейского поста, как в ответ начиналась бешеная пальба, которая до смерти пугала и арабов, и их еврейских соседей.

Эта бессмысленная стрельба отвечала характеру феллахов. Для молодых арабов винтовка в руках была несомненным признаком мужественности — вроде рождения мальчика-первенца. Винтовка для араба была не только оружием, но и игрушкой; без неё не обходились ни свадьбы, ни похороны, ни деревенские пирушки, во время которых воздух беспрерывно оглашался залпами.

Поэтому арабы чуть ли не с детства были знакомы с оружием, но склонность бессмысленно разбазаривать боеприпасы резко отличала их от их противников-евреев, для которых каждый патрон был на вес золота. Эти феллахи часто были внуками или даже детьми кочевников-бедуинов; нередко они обладали истинным мужеством и смекалкой, столь необходимой для ведения партизанской войны. Под правильным руководством они могли бы стать опасными противниками, и именно среди этих людей муфтий находил своих наиболее преданных последователей.

Однако то, что люди муфтия считали военной силой, на самом деле представляло импровизированную парамилитарную организацию, рассеянную среди общин и кланов Палестины.

Привязанные к деревням, где они кормились, эти бойцы не пошли дальше азов воинской науки, а их командиры подбирались не по способностям, а по родственным клановым связям. Эти формирования были недисциплинированными и малобоеспособными.

Превыше всего здесь ценилась преданность муфтию; солдаты и офицеры подбирались в первую очередь из тех кланов, деревень и племён, которые эту преданность уже достаточно доказали. В отличие от Ҳаганы, всеми своими корнями связанной с ишувом, рать муфтия была практически всего лишь его личной армией; её задача заключалась не столько в том, чтобы воевать с евреями, сколько в том, чтобы напоминать палестинским арабам, кто их вождь. Командиры этого воинства были людьми посредственными, невежественными, зачастую они едва умели читать; они не скупились на угрозы в адрес своих соседей-евреев, но имели весьма смутное представление о том, как командовать солдатами на поле боя. Возглавлял их сорокадвухлетний Камаль Иркат, выходец из старинной иерусалимской семьи, бывший инспектор полиции. У него был профессиональный свирепый оскал, усы, как у Панчо Вильи, горящие чёрные глаза и неистребимая склонность фотографироваться в бриджах для верховой езды и развевающейся кефие перед строем своих ратников. Иркат завоевал сомнительную славу тем, что первым из арабских вождей поклялся «сбросить евреев в море». Однако явные недостатки арабских «армий» не особенно тревожили палестинских арабов. Они знали, что обладают стратегическим преимуществом и полностью контролируют дорогу к Иерусалиму.

Со всех сторон Иерусалим был окружён плотным кольцом арабских деревень. Евреев в стране было в два раза меньше, чем арабов, к тому же арабам значительно проще было доставать оружие. Но главное их преимущество состояло в том, что их поддерживали все без исключения соседние страны. Уже несколько месяцев подряд радио и пресса арабских государств горячо уверяли палестинских арабов, что их дело — это кровное дело всего арабского мира, который ни за что не позволит евреям захватить власть в Палестине. Как некогда воины Омара и Саладина, так и теперь армии арабских стран, на этот раз вооружённые артиллерией, авиацией и танками, придут на помощь своим палестинским братьям.

6. Мы задушим Иерусалим

В течение недели в декабре 1947 года каждый вечер на улице Каср-эль-Нил, главной магистрали Каира, собирались толпы людей; они приходили сюда для того, чтобы поглазеть на огни дворца, в котором помещалось египетское Министерство иностранных дел. В полутьме ранних декабрьских сумерек мерцали угли в жаровнях, среди толпы сновали уличные торговцы, продававшие жареные арбузные семечки и початки варёной кукурузы. А в парадном зале дворца, под обюссонскими гобеленами, совещались восемь разгневанных мужчин: семеро из них были премьер-министрами или министрами иностранных дел семи государств, входящих в Арабскую лигу: Египта, Ирака, Саудовской Аравии, Сирии, Йемена, Ливана и Трансиордании; восьмой был генеральным секретарём Лиги. Именно на обещания стран Арабской лиги и полагались палестинские арабы.

За людьми, собравшимися во дворце на улице Каср-эль-Нил в Каире, стояла внушительная сила; под их властью было население общей численностью в сорок пять миллионов человек — в тридцать раз превышавшее население Палестины и территория общей площадью в три миллиона квадратных, миль — в двести раз больше, чем территория Палестины. Под бесплодными пустынями арабских владений скрывались богатейшие в мире запасы нефти. В распоряжении этих людей имелось пять регулярных армий, три из которых — иракская, египетская и трансиорданская — считались достаточно боеспособными.

Объединение семи арабских государств, связанных общим языком, историей и религией, создавало впечатление мощи и сплочённости; в действительности же дело обстояло не совсем так. Сирия и Ливан были республиками, государственный строй которых представлял собой подобие французского; Саудовская Аравия, Йемен и Трансиордания — феодальными монархиями, возникшими на основе племенных структур; Египет и Ирак — конституционными монархиями британского образца. Все эти страны постоянно враждовали друг с другом. Историческое соперничество Египта и Ирака уходило своими корнями к временам халифатов. Богатая нефтью Саудовская Аравия являлась предметом зависти и недоброжелательства со стороны своих бедных соседей. Все эти страны раздирала племенная, национальная и даже личная вражда. Сирия откровенно зарилась на Ливан. В правящих кругах Сирии и Ирака постоянно зрели заговоры и шла ожесточённая борьба за власть.

В течение последних четырёх лет руководители этих государств соревновались друг с другом в воинственности своих позиций в отношении Палестины. Патриотизм того или иного арабского лидера измерялся тем, насколько пылко он клялся в преданности палестинским братьям. Все эти заявления побуждали палестинских арабов занимать всё более непримиримые позиции.