О, Иерусалим!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

События, ставшие поворотными в жизни муфтия, произошли в Берлине, столице нацистской Германии. За последние годы Хадж Амин не раз принимал у себя, в своей вилле на Гетенштрассе, в Зелендорфе, высокопоставленных нацистских вождей. Но теперь, в это утро, муфтий сидел в квартире одного из своих друзей, и единственным представителем Третьего Рейха был эсэсовец — телохранитель и шофёр, который привёз муфтия в Берлин из австрийского города Бадстейна.

Перед человеком, стол которого ещё несколько месяцев тому назад ломился от самых изысканных деликатесов, взимаемых со всей оккупированной Европы, сейчас стояла тарелка с пищей египетского феллаха — кашей из красных бобов в уксусе (такую еду немцы считали пригодной разве что для скота). В комнате присутствовало несколько арабов с сумрачными лицами; это были те самые люди, которые в октябре 1941 года последовали за муфтием, когда он, переодевшись в платье служанки итальянского дипломата, улизнул от британской облавы и пробрался в Тегеран, чтобы потом пешком дойти до турецкой границы и добраться до Берлина.

Убеждённый, что победа гитлеровской Германии поможет осуществлению его целей — изгнанию евреев из Палестины и англичан с Ближнего Востока, — Хадж Амин поставил на нацистскую карту всё. Он употребил весь свой личный престиж и всё своё влияние религиозного лидера на то, чтобы превратить арабов в действенных союзников нацизма. Он вербовал людей, которых немцы потом забрасывали в тыл англичан в качестве диверсантов. Он помог сформировать из югославских мусульман две эсэсовские дивизии. Он сделал всё, чтобы облегчить немцам вторжение в Тунис и Ливию. Его агенты за сорок восемь часов предупредили штаб вермахта о готовящейся высадке союзников в Северной Африке (хотя на это предупреждение не обратили внимания). Наконец, доподлинно зная, в чем заключается «окончательность» окончательного решения еврейского вопроса, муфтий приложил все усилия, чтобы ни одна из жертв нацистов не избежала газовых камер рейхсфюрера Генриха Гиммлера и не пробралась в Палестину. В 1943 году он лично обратился к рейхсминистру иностранных дел Риббентропу, требуя предотвратить эмиграцию четырёх тысяч еврейских детей из Болгарии в Палестину.

И вот теперь, 6 апреля 1945 года, стало ясно, что Хадж Амин эль Хусейни проиграл. Напоминанием о поражении муфтия был непрекращающийся гул самолётов союзников, методично бомбивших Берлин. Хадж Амин эль Хусейни должен был готовиться к следующему раунду в борьбе двух народов. Он послал эсэсовского телохранителя к машине.

Немец вернулся с мешком посылок Красного Креста для военнопленных. Муфтий роздал пакеты людям, сидящим за столом. Затем он достал кожаный бумажник и извлёк оттуда толстую пачку денег: швейцарских франков, американских долларов и британских золотых сертификатов. Эти деньги он разделил на двенадцать частей и положил по пачке перед каждым гостем.

Здесь нам больше нечего делать, — сказал муфтий, и взгляд его был так же непроницаем и бесстрастен, как тогда, когда три года назад он слушал сообщение об успехах германской армии. В те дни казалось, что победа близка. Каждый из вас должен постараться вернуться на родину. Там мы продолжим нашу борьбу. Затем он встал и быстрой семенящей походкой выскользнул из комнаты — так монахиня-сиделка неслышно отходит от одра умирающего.

Хадж Амин эль Хусейни принял сан иерусалимского муфтия из рук еврея — сэра Герберта Сэмюэла, первого Верховного комиссара Палестины, в 1922 году. До того он два года учился в каирском университете Аль Дэхар и бросил его, не преуспев в геологии. Потом он служил в качестве кадета в турецкой армии (сотрудничая при этом в английской разведке); затем, уверовав, что освобождение арабов осуществится через посредство британской короны, стал яростным англофилом и поступил на службу советником британской администрации в Судане. «Декларация Бальфура» и соглашение Сайкса-Пико убедили его в двуличии англичан. Хадж Амин возненавидел их ещё больше, чем евреев. Вернувшись из Судана в Иерусалим, он начал на улицах и базарах натравливать арабов на евреев; и тут-то он понял, наконец, что нашёл своё призвание. Его интриги и подстрекательства принесли плоды в пасхальное воскресенье 1920 года: толпа арабов напала на евреев около Яффских ворот. Было убито двенадцать человек: шесть евреев и шесть арабов. Так пролилась первая кровь в борьбе между евреями и арабами за Иерусалим.

Роль Хаджа Амина в этом столкновении стоила бы ему десятилетнего тюремного заключения, если бы он вовремя не сбежал в Трансиорданию (приговор был вынесен заочно). Однако пробыл он в изгнании недолго. Вскоре освободился пост муфтия Иерусалима; и сэра Герберта Сэмюэла, который, будучи евреем, старался оставаться беспристрастным, уговорили назначить муфтием именно Хадж Амина эль Хусейни — ибо, как убеждал Верховного комиссара политический секретарь мандатной администрации Э. Ричмонд, ярый антисионист, «пребывание на таком посту может преисполнить назначаемого чувством ответственности».

Так британские власти предоставили крайне важный и притом пожизненный пост в Палестине своему злейшему врагу. Вначале казалось, что англичане рассудили умно. Какое-то время Хадж Амин вёл себя тихо. Однако он вовсе не сидел сложа руки — он заботился об упрочении своей власти и не хотел раздражать своих могущественных врагов. Он обеспечил себе избрание на пост председателя Верховного мусульманского совета и получил власть над всеми мусульманскими религиозными фондами в Палестине. Его люди захватили в свои руки суды, мечети, школы, кладбища, так что вскоре в Палестине ни один мусульманин не мог родиться и умереть без того, чтобы за этим не проследил муфтий Иерусалима. Ни один шейх, ни один школьный учитель, ни один чиновник, каким бы мелким он ни был, не назначался без проверки его полной преданности муфтию. Презирая образованных арабов и не доверяя им, муфтий вербовал себе сторонников на базарах и в деревнях. Пользуясь невежеством этих людей, он сулил им оружие и лёгкую наживу.

Наконец, в 1929 году муфтий решил, что час пробил. При его тайном подстрекательстве толпа арабов накинулась на молящихся у Стены Плача евреев. Волна погромов прокатилась по всей Палестине. Когда резня закончилась, свыше ста евреев были мертвы, а муфтий стал непререкаемым лидером палестинских арабов.

В 1935 году преданные муфтию люди начали проводить акции саботажа в знак протеста против растущей иммиграции евреев из нацистской Германии. И муфтий решил, что теперь народ готов к тому, чтобы пойти на смерть. Что ж, он мог предоставить ему такую возможность — начать джихад, священную войну, с целью изгнания англичан из Палестины, а заодно «решения» еврейской проблемы.

Началось всё с шестимесячной всеобщей забастовки арабов.

Забастовка продемонстрировала бессилие англичан. Затем она переросла в вооружённый бунт. Первоначально бунт был направлен против англичан и евреев, но вскоре он обратился и против арабов — врагов муфтия, против кланов, соперничавших с его семьёй, а потом и против всех, чьё социальное положение или профессия возбуждали подозрение у Хадж Амина.

Убивали землевладельцев, школьных учителей, служащих, чиновников, а порою и просто тех, кто «слишком хорошо» знал английский язык. Людей муфтия стали нанимать для того, чтобы свести счёты с личными врагами. В городах убийства обычно совершались на базарах, рано утром, когда мужчины, по арабскому обычаю, выходили делать покупки. Позади жертвы вырастала зловещая фигура. Убийца вытаскивал из складок своей широкой одежды пистолет, стрелял жертве в спину и ускользал прочь. В деревнях убийства совершались по ночам: банда головорезов вламывалась к человеку в дом и убивала его в постели. Целому поколению образованных арабов Палестины предстояло жить в молчании и вечном страхе.

Когда британские власти наконец решили арестовать муфтия, он, переодевшись нищим, бежал из Иерусалима в Яффу, а оттуда на рыбачьей лодке пробрался в Ливан. Из Бейрута под благосклонным покровительством Франции он продолжал руководить действиями мятежников, пока не разразилась Вторая мировая война. В сентябрьский вечер 1939 года, задумчиво посасывая маслину, он спросил одного из своих друзей:

— Как ты думаешь, немцы окажутся лучше англичан?

Однако муфтий уже сделал выбор. Он находился в контакте с немцами с 1936 года. Французы вежливо выпроводили муфтия в Багдад, где он принял участие в заговоре, ставившем своей целью свержение пробританского правительства Ирака с помощью стран оси. Когда заговор провалился, он бежал в Тегеран, а после того, как в Иран были введены британские и советские войска, перебрался в Германию, где его лично принял Адольф Гитлер.

Через шесть недель после трапезы в Берлине Хадж Амин и двое его соратников оказались в парижской тюрьме Шерш-Миди.

Незадолго до поражения Германии они на тренировочном самолёте германской авиации перелетели из австрийского города Клагенфурта в Швейцарию и попросили там убежища. Когда швейцарские власти отказались укрывать его, Хадж Амин решил сдаться французам. Казалось, из Парижа ему была уготована прямая дорога к почётному месту на скамье подсудимых Нюрнбергского процесса и к суровому приговору, который навсегда лишил бы его возможности заниматься политикой и освободил бы его пост для более умеренного деятеля. Доказательств преступной деятельности муфтия было более чем достаточно; многие из них были собраны в Бадгастайне его доверенной служанкой — разведчицей, подосланной Еврейским агентством специально для того, чтобы следить за муфтием (он так и не догадался о её истинной роли).

Однако на Нюрнбергский процесс Хадж Амин не попал. Французы, разъярённые тем, что под нажимом англичан им пришлось уйти из Сирии и Ливана, вовсе не спешили расправиться с одним из злейших врагов Великобритании. Муфтию сообщили: «Генерал Шарль де Голль с пониманием относится к вашему делу». Хадж Амину и его сообщникам позволили находиться не в тюрьме, а на вилле в окрестностях Парижа под тайным надзором полиции.

Англичане, не желая вызвать волнения мусульман в колониях, также бездействовали, несмотря на добродетельные заявления.

Наконец, во время визита французского министра иностранных дел Леона Блюма в США сионистские лидеры заявили, что укрывательство муфтия — военного преступника — от суда несовместимо с получением американской экономической помощи.

Леон Блюм, симпатизировавший делу сионистов, соглашался с ними, но премьер-министр Жорж Бидо был другого мнения.

Муфтию намекнули, что самое лучшее, что он может сделать, — это потихоньку скрыться. 29 мая 1946 года, сбрив бороду, в строгом гражданском костюме, муфтий с поддельным сирийским паспортом в кармане сел в Париже на самолёт, направлявшийся в Каир.

Через четыре дня в его иерусалимский штаб пришла телеграмма: «Папа вернулся». С этого дня бескомпромиссный фанатик снова захватил в свои руки власть над арабами Палестины. Молодые, образованные, широко мыслящие арабские интеллигенты, которых англичане надеялись сделать просвещёнными лидерами палестинского народа, стали пугливо озираться по сторонам, не следит ли кто-нибудь за ними, и неожиданно начали находить у муфтия массу всяческих достоинств, которых раньше они почему-то не замечали. Сидя в номере гостиницы ливанского курорта Алей, муфтий следил за каждым словом дискуссии в ООН. Наутро после голосования он позвонил по телефону в Иерусалим и приказал начать первую стадию той борьбы, которую во время своего последнего обеда в Берлине он поклялся возобновить. Как и двадцать семь лет назад, на заре своей карьеры, он начал битву с того бастиона, который знал лучше всего, — с арабских базаров Иерусалима.

Толпы арабов начали собираться на базарах утром 1 декабря.

Улица готовилась продемонстрировать ответ Хадж Амина на решение Организации Объединённых Наций. Торговцы закрывали лавки и рисовали на фасадах полумесяц или крест, чтобы защитить своё добро от ярости погромщиков. Для иерусалимских евреев кончилась ночь веселья. Среди легко воспламеняющейся арабской толпы намеренно распускались провокационные слухи.

Этим утром пронёсся слух, что у Яффских ворот евреи изнасиловали двух арабских женщин. Толпа росла, вбирая в себя всё новых и новых людей — рабочих, бродяг, феллахов в кефиях, торговцев в строгих костюмах, школьников, орущих женщин, — и все они хлынули в еврейские кварталы, как поток воды сквозь прорванную плотину.

Шестнадцатилетний Нади Дайес, официант из кофейни, тоже почувствовал в своей душе «прилив национального чувства»; он гикнул, бросил поднос и помчался вместе с толпой. Размахивая дубинками и железными прутьями, погромщики ворвались в торговый центр. Они разбивали стёкла еврейских лавок, срывали с петель двери, хватали с полок товары. Одного еврейского журналиста вытащили из его машины и избили до полусмерти. Мальчишки врывались в кондитерские и запихивали себе в карманы и в рот конфеты, шоколад, халву. Взрослые расшвыривали в стороны дешёвые товары, чтобы добраться до самых ценных и дорогих — рулонов ткани, шляп, простыней, обуви, ящиков с консервами. После грабежей начались поджоги.

Над новым городом взвились к небу спирали чёрного дыма.