— А мне не жаль, — сказал Волш. — Это единственно возможное решение. Теперь мне это ясно как божий день. Нерешительность — не обязательно дефект. Оказалось, что, если я считаю бессмысленными лозунги, партии и героическую гибель ради всего этого, — это тоже убеждение. За которое можно отдать жизнь. Раньше я думал, что у меня нет символа веры. Теперь я знаю, что он у меня есть.
Робот не слушал его. Он что-то начеркал в блокноте, потом подписал и аккуратно, одним точным движением оторвал листок.
— Вот.
И он быстро протянул бумагу Волшу.
— Что это? — спросил тот.
— Я не хочу, чтобы кто-то вмешивался в наши отношения «доктор — пациент». В терапевтический процесс. Ты все-таки нащупал почву под ногами — и я полагаю, что мы вполне способны на прогресс.
И робот быстро встал на ноги.
— Удачи, Дон. Покажи это полиции. Если что-то пойдет не так, пусть они со мной свяжутся.
Листок оказался направлением на лечение от Федерального Психиатрического комитета. Волш ошеломленно перевернул его:
— Ты полагаешь, что это меня… убережет?
— Ты действовал под влиянием аффекта. И не можешь нести ответственность за свое поведение. Конечно, тебя осмотрят, но волноваться незачем. — И робот добродушно похлопал его по спине. — Это был поступок невротика — так ты разрешил внутренний конфликт. Теперь ты от него свободен. Это все сдерживаемые эмоции и вытесненные конфликты. Символическая, так сказать, демонстрация либидо — безо всяких политических поползновений.
— Понятно, — отозвался Волш.
Робот твердо взял его под локоть и провел к выходу.
— А теперь иди к ним и отдай бумагу.
Из металлической груди робота выехала крошечная бутылочка:
— И прими одну таблетку перед сном. Ничего серьезного — это просто легкое снотворное, чтобы нервы в порядок привести. Все будет хорошо, я уверен, что мы скоро увидимся. И учти: наконец-то я вижу результаты наших встреч.
Волш вышел и понял, что на улице окончательно стемнело. Полицейский микроавтобус стоял у самого входа в жилищный комплекс — большой зловещий черный силуэт, вырисовывающийся на фоне мертвого бессветного неба. Толпа зевак собралась на безопасном расстоянии от страшной машины — всем было интересно, что же случилось.
Волш машинально положил пузырек с таблетками в карман пальто. Постоял, вдыхая холодный ночной воздух. Чистый запах вечерней прохлады. Высоко над головой зажглись яркие звезды.
— Эй! — заорал полицейский. И посветил фонариком прямо в лицо Волшу, подозрительно щурясь. — А ну иди сюда.
— Похоже, это он и есть, — сказал другой. — Иди, иди сюда, парень. Шагай, мы тебя заждались.
Волш вытащил направление, которое ему выписал Чарли.
— Иду, — ответил он.
И, пока шел к полицейским, аккуратно порвал листок в мелкие клочки и выбросил. Их тут же утащил и разбросал ночной ветер.
— Какого черта? Ты чего там делаешь? — сердито спросил полицейский.
— Ничего такого, — ответил Волш. — Просто выкинул ненужную бумажку. Она мне больше не понадобится.
— Странный он какой-то, — пробормотал полицейский, деловито тыкая в Волша фризером. Второй тоже направил луч холода в замерзающее тело. — У меня от него аж мурашки по спине.
— Ну так радуйся, что таких, как он, мало, — сказал напарник. — Всего пара упертых встретилась, а так все путем.
Обездвиженного Волша закинули в микроавтобус и накрепко задраили двери. Мусороперерабатывающий механизм тут же принялся разлагать его тело на основные минералы. Через несколько мгновений полицейская машина тронулась с места — поступил еще один вызов.
Нестыковка
(Misadjustment)
Возвращаясь домой, Ричардс предвкушал, как приступит к любимому делу — точнее, это была целая последовательность дел, приятная и не видимая остальному миру. И она доставляла Ричардсу гораздо больше удовольствия, чем десятичасовой рабочий день в Институте торговли. Он бросил чемоданчик в кресло, закатал рукава, подхватил опрыскиватель с жидким удобрением и пинком распахнул дверь на участок за домом. Вечер принес прохладу, садящееся солнце светило в глаза, пока он осторожно шел по влажной черной земле в середину сада.