Закат в крови: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вслед за Корниловым в двуконной коляске подъехал Алексеев. В последние месяцы, после отъезда Ставки, он заметно постарел. Видимо, октябрьские события основательно потрясли его. Теперь он часто хворал, страдал от приступов бронхита, ходил по городу в длинном коричневом пальто, в остроносых ботинках странного фасона. Синие брюки были всегда подвернуты. На голове неловко сидела мягкая, причудливо вогнутая шляпа. На шее чернел небрежно завязанный шелковый галстук.

Алексеев ежедневно являлся в канцелярию и до глубокой ночи просиживал в ней, ведя тайную переписку с французскими и английскими послами, с доктором Масариком, русскими политическими деятелями, в частности со Струве и знаменитым террористом-эсером Борисом Савинковым. А позавчера даже принял Керенского, который, бежав из Гатчины, вначале скрывался в районе Луги в избе лесника Болотникова, позже в Новгороде, в Москве, у своего друга Фабрикантова, где успел тщательно отредактировать стенограмму собственных показаний по делу «мятежного» генерала Корнилова для одного частного издательства, решившего издать их. Боясь, что большевики нападут на его след и арестуют его, Керенский укатил в Вольск, а оттуда — сюда. Он был убежден, что Каледин и Алексеев не обойдутся без него как широкопопулярного идейного вождя.

Полагая, что Корнилов вышел из игры и здесь его нет, Керенский был полон самых химерических планов. Кстати, будучи в Вольске, он успел кое о чем столковаться с командованием чехословацкого корпуса.

Ивлев и раньше видел Керенского. Как и прежде, тот был в военной куртке без погон, но в темных очках, скрывавших его маленькие, будто не смотрящие на собеседника и тем не менее зоркие глаза. Дымчатые очки с выпуклыми стеклами совсем меняли выражение его утомленного пергаментного лица.

Невзирая на пережитые передряги, Керенский сейчас выглядел более крепким, чем в пору его наездов в Могилев, в Ставку.

Место своего проживания в Новочеркасске он скрывал решительно от всех, по улицам пешком не ходил, а только ездил в фаэтоне с поднятым верхом, пряча лицо в воротник шинели. Каледин и Алексеев о приезде к ним Керенского умолчали, хотя поначалу не отказали ему в аудиенции.

Узнав, что Корнилов ставится во главе вновь создаваемых формирований и что Борис Савинков тоже здесь, Керенский со свойственной ему красноречивостью пытался убедить Алексеева в необходимости начинать дело под правительственным флагом и обещал сговориться с Савинковым о крепком тройственном союзе, чтобы вместе повести Добровольческую армию, а потом и Россию по тому пути, который наметил Алексеев.

Он искренне сожалел, что своей полной и неожиданной победой над мятежным генералом Корниловым наголову разбил и себя самого и тем самым дал похоронить «февраль». Сейчас он клятвенно заверял, что всеми силами души и сердца будет способствовать восстановлению репутации Корнилова. Ему все еще казалось, что его имя не утратило прежней магической притягательности.

Но одинокий эгоцентрист и прожженный террорист Савинков, любивший Корнилова и стремившийся к внутреннему сближению с ним, всем существом презирал Керенского и не шел ни на какие переговоры. А Корнилов уж никак не мог простить Керенскому того, что он вместо Ленина арестовал его, Корнилова, и заточил весь штаб Верховной ставки в Быховской гимназии.

«Какая же безумная и роковая слепота напала на Керенского! — думал Ивлев. — Если бы он не объявил Корнилова главою реакции и изменником революции, если бы впустил Дикую дивизию Крымова в Петроград, то дезертиры и анархисты не разгулялись бы. Большевизм создать не способен ничего. Если при князе Львове и Керенском великая страна, раскинувшаяся на десятки тысяч квадратных верст, стала страной бездействия и слабоволия власти, то при большевиках она окончательно утонет в анархической стихии. Удивительно, что Корнилов не вздернул на фонарном столбе Керенского. Ведь тот пустил и армию под откос, и всю Россию. Вчера Керенский исчез из Новочеркасска: очевидно, поняв, что во второй раз ему не обмануть ни Савинкова, ни Алексеева, ни Корнилова, ни Каледина…»

Справа от крыльца остановилась коляска. Ивлев выпрямился и крепче прижал ствол винтовки к ноге.

Молодой подтянутый офицер в чине штаб-ротмистра с ярко блестящими глазами и энергичным лицом — сын Алексеева — первым спрыгнул с коляски и, подав руку отцу, помог ему сойти на тротуар.

— Доброе утро, поручик! — Генерал кивнул Ивлеву, а сын его, проходя в гостиницу, по-дружески улыбнулся.

Верхом на разгоряченных вороных конях к штабу лихо подскакали два горских князя. Кривоногие, в черных черкесках, серых папахах, с хищными горбоносыми лицами, похожие один на другого, как родные братья, они быстро пробежали в вестибюль.

Ивлев с ненавистью поглядел им вслед. Прохвосты, авантюристы. Обещают Алексееву тридцать тысяч горцев, но требуют от него вперед пятьдесят тысяч рублей. А в кассе Алексеева и трех тысяч нет.

Мимо гостиницы в сопровождении двух пожилых прапорщиков, звеня шпорами, прошел высокий, в пенсне на длинном, вздернутом носу, полковник Неженцев, недавно прибывший в Новочеркасск во главе Георгиевского полка в составе четырехсот офицеров.

Блестя желтыми крагами и щегольским желтым кожаным пальто, на улицу вышел Борис Суворин в автомобильном кепи. Спортсмен, страстный любитель конских скачек, бойкий журналист, бывший редактор газет «Новое время» и «Вечернее время», он приехал сюда по приглашению Алексеева создавать противобольшевистскую прессу.

В нескольких шагах от Ивлева Суворин столкнулся лицом к лицу со своим тезкой Борисом Савинковым — изящным человеком среднего роста, одетым в хорошо сшитый серо-зеленый френч с не принятым в русской армии стояче-отложным высоким воротником. Обменявшись с ним крепким рукопожатием, Суворин тотчас же весело и оживленно проговорил:

— А я, Борис Викторович, шел к вам в «Золотой якорь». Но, как говорят, зверь на ловца бежит! Вернусь с вами в канцелярию.

«Нет любви, нет мира, нет жизни. Есть только смерть», — вспомнил Ивлев слова Жоржа из савинковского «Коня бледного» и подумал: «Пожалуй, в этих учреждениях — весь Савинков. Недаром, будучи главой террористической организации, он всегда брал на себя самые рискованные поручения. Не включись он в политику и заговоры, из него получился бы автор своеобразных по мироощущению и стилю произведений. Ведь он говорит и пишет короткими, чрезвычайно энергичными фразами, словно вколачивая гвозди. А его готовность к риску, вероятно, предопределена склонностью не забывать о смерти и верой, что смерть неумолимо владычествует над всем живущим в мире. Нахрапистый и дерзкий, он стал бы диктатором, если бы Корнилову удалось ввести в Петроград дивизию генерала Крымова. Для такой роли у него хватает и честолюбия, и дара повелевать людьми. Да, можно думать, если бы Савинков, Корнилов и Керенский сумели вовремя проникнуться взаимным доверием, то Октябрю труднее было бы сменить февраль».

Говорили — Ивлев сам слышал это от одного из юнкеров Николаевского кавалерийского училища, — что свой последний террористический акт Савинков совершил совсем недавно — в сентябре.

Он присутствовал во время тяжелого и бурного объяснения Керенского с генералом Крымовым. Генерал, возмущенный изменой главы Временного правительства Корнилову, вгорячах со всего размаху врезал сокрушающую по силе пощечину Керенскому. Керенский, спасаясь от второй пощечины, юркнул под письменный стол.

Крымов, стремясь достичь физиономии премьера, наклонился, а в эту минуту сзади с револьвером в руках бесшумно подкрался Савинков. Раздался выстрел, и Крымов, предательски пораженный в спину, упал ничком на пол. Савинков еще раз выстрелил ему в затылок. В кабинет Керенского вбежали юнкера Николаевского кавалерийского училища, которые несли караул.

Савинков, ничего не говоря, быстро вышел из комнаты, а Керенский, уже выбравшись из-под стола и пряча ладонью распухшую щеку, невнятно лепетал: «Господа юнкера, господа… вот видите, какая неожиданность… Генерал только что покончил с собой…»

И это утверждение Керенского мгновенно было узаконено соответствующим медицинским свидетельством и вошло в историю.

Юнкерам, вбежавшим в комнату на выстрелы и видевшим огнестрельные раны в спине и затылке Крымова, если бы они и стали распространять свои впечатления о «самоубийстве» корниловского генерала Крымова, в ту пору никто не поверил бы, как не верят и теперь, когда один из них рассказывает о последнем террористическом акте Бориса Савинкова. А если бы и поверили, то вряд ли Корнилов стал бы судить и казнить знаменитого террориста, поскольку он обязуется вести борьбу с большевиками не на жизнь, а на смерть.

В вестибюль быстро прошел высокий, худой князь Львов, мельком взглянув на Ивлева. Неделю назад он приехал, прося у Каледина убежища, бил себя кулаками в грудь: «Это я сделал революцию и убил царя и всех… всё я! Меня ослепила вера в мудрость русского народа. Поэтому я поначалу прекраснодушно принимал стихию революции за подъем народного творчества. Я сделал роковую ошибку — отдал в руки Керенского судьбу России и тем самым обрек на гибель великие возможности февральской революции. При Керенском правительство было, но власти не было. Было бездействие власти. Оно фактически поощряло анархию».

Ивлев переступил с ноги на ногу и подумал: «Все теперь клянут себя за «прекраснодушие» и бегут на Дон, надеясь из осадков прошлого попасть в новый посев. Веялка времени относит их дальше и дальше…»

Вдруг в парадные двери стремительно прошмыгнул небольшого роста небритый солдат в грязной, измятой шинели, в продранной солдатской шапке, насунутой на самые глаза.

Ивлев бросился вслед за ним: