Закат в крови: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Часть первая

ЛЕДЯНОЙ ПОХОД

Глава первая

Поручик Ивлев стоял на часах у главного входа гостиницы «Европейской».

Низкое декабрьское солнце, по-южному яркое, но негреющее, то и дело заслонялось быстро бегущими, пухло-белыми облаками, и тогда золотые кресты большого кафедрального собора тускнели, а Новочеркасск с его широкими улицами, мощенными булыжником, с утра почти безлюдными, становился совсем сумеречным.

Приближался восемнадцатый год, не суля ничего отрадного. И может быть, оттого в быстром беге по-зимнему холодных облаков Ивлеву, охранявшему вход в штаб Добровольческой армии, чудилось что-то недоброе и он ощущал неприятный озноб.

Он приехал в Новочеркасск вслед за генералами Деникиным, Романовским, Лукомским, Эльснером, Эрдели и Корниловым, бежавшими из Быхова, где они сидели под арестом в здании гимназии. Приехал совсем недавно, семнадцатого ноября.

Все они пробирались на Дон, выдавая себя кто за рядовых солдат-дезертиров, покидающих фронт, кто за прапорщиков или, как Корнилов, — за крестьянина-беженца из Румынии с паспортом на имя Лариона Иванова.

А генерал Алексеев — бывший начальник штаба Ставки верховного главнокомандующего — находился здесь уже со второго ноября. И атаман войска Донского генерал Каледин вместе с ним радушно встречал и принимал у себя в атаманском дворце бывших быховских узников, явившихся в Новочеркасск, чтобы возглавить Добровольческую армию. Именно отсюда, с Дона, Алексеев кинул клич всему русскому офицерству: «Объединяйтесь во имя спасения родного Отечества!» — и поручик Ивлев одним из первых отозвался на него.

Сын талантливого архитектора, живописец, окончивший перед войной четырнадцатого года Академию художеств в Петербурге, он, как и большинство русских интеллигентов, восторженно встретил февральскую революцию и свержение самодержавия. К большевикам же относился иначе. Шла война с Германией, и после Брусиловского прорыва на Южном фронте миф о несокрушимости немцев был развеян. Казалось, еще одно напряжение — и кайзеровская Германия будет поставлена на колени. Керенский, Станкевич, Савинков и другие крупные политические деятели вместе со многими комиссарами Временного правительства непрерывно разъезжали по фронтам, настойчиво призывая солдатские массы во имя «революции и свободы» довести войну до победного конца. А солдаты митинговали, отказывались идти в наступление, требовали немедленного «замирения с немцем», то там, то здесь устраивали «позорное братание» с бошами.

Когда же произошел в Петрограде Октябрьский переворот, солдаты начали стихийно покидать позиции, срывать с офицеров погоны, тысячами дезертировать в тыл. Фронт развалился. Все пошло кувырком.

Видя в большевиках чуть ли не агентов германского генерального штаба, заинтересованных в поражении России и уничтожении русского государства, и боясь, что немецкие войска, воспользовавшись катастрофическим развалом военной мощи некогда великой Российской империи, не замедлят захватить Украину, Белоруссию, Петроград, Москву, Ивлев бежал из Могилева на Дон. Он, как и многие другие русские офицеры, оглушенные колоссальными событиями и напуганные безудержным анархизмом, полагал, что патриотическое чувство обязывает его вступить в алексеевскую организацию, что только она спасет родное отечество.

В дороге, чтобы не сделаться жертвой буйствующих солдат, он вынужден был выдавать себя за матроса, матерщинить, ходить в потрепанной солдатской шинели с оторванным хлястиком.

Это были страшные дни в жизни Ивлева. На его глазах подвергались дикому разгрому попутные станции, растаскивались склады с военным имуществом и поезда, в городах — магазины и лавки. В полях полыхали помещичьи усадьбы. Почти на каждой станции и каждом полустанке над офицерами учинялись жестокие расправы. Стихия анархии захлестнула, казалось ему, всю страну, и у поручика в конце концов сложилось убеждение, что если сейчас же со всей решительностью не взяться за оружие, не встать на защиту правопорядка и остатков государственности, то никто уже не спасет Россию, все будет попрано и уничтожено.

Прошло более месяца со дня возникновения канцелярии Алексеева, но охотников воевать с большевиками было еще ничтожно мало. К тому же для создания новой сколько-нибудь серьезной армии требовались значительные средства, а их не удавалось получить ни из Петрограда, ни из Москвы, ни из Киева.

Два раза в сутки в Новочеркасск приходил со стороны Москвы пассажирский поезд, переполненный беженцами — помещиками средней полосы, столичными фабрикантами и заводчиками, но офицеров среди них почти не было.

Донские казаки, призванные Калединым, за исключением нескольких сотен, разбрелись по станицам, хуторам, и напрасно к ним взывали из Новочеркасска.

Солдатские и матросские эшелоны надвигались на Ростов, Таганрог, угрожали Новочеркасску. Еще первые добровольческие части не оперились, а уже нужно было посылать их на станции Миллерово, Батайск и Торговую. В частых и горячих перестрелках с красногвардейскими отрядами они быстро таяли, и атаман Каледин, не находя должной поддержки со стороны донских казаков, обращался за помощью к местным гимназистам, реалистам, кадетам, которых донской офицер Чернецов организовал в боевой отряд.

Мальчики… Только они, не знающие, что такое война, и мечтающие о подвигах, еще охотно брались за оружие и отправлялись со своим молодым командиром Чернецовым в холодных товарных вагонах на дальние участки обороны. И почти каждый день с колокольни пятиглавого войскового собора раздавался звон похоронного колокола.

Первых убитых провожал сам атаман. За гробами шли роты юнкеров, духовые оркестры.

Теперь же, когда убитых стали привозить слишком часто, за простыми траурно-черными дрогами угрюмо плелись только близкие родственники.

Не то от студеного ветра, вздымавшего пыль и поземку, не то от удручающих раздумий Ивлев озяб и принялся постукивать носками сапог о каблуки.

Был десятый час утра — время, когда в канцелярию Алексеева приходили генералы и офицеры.

Корнилов, приехавший в Новочеркасск позже всех быховских узников, лишь шестнадцатого декабря, то есть всего неделю назад, сразу же взял за правило приходить в гостиницу раньше всех и неизменно в сопровождении своего адъютанта-текинца, корнета Разак-бека хана Хаджиева.

Вот и сейчас, в длиннополой шубе с белым воротником и в высокой серой барашковой шапке, опираясь на палочку, он появился из-за угла здания.

Ивлев выпрямился. Еще когда генерал находился под арестом в Быховской женской гимназии, поручик привозил ему секретные письма от главковерха Духонина, а потом вместе с полковником Кусонским добыл в Могилеве паровоз для побега из Быхова генералам Маркову и Романовскому. Ивлев же снабдил Корнилова поддельным удостоверением личности.

Подойдя к крыльцу гостиницы и узнав Ивлева, Корнилов приветливо заулыбался косыми киргизскими глазами.

— Вы несете караул?

— Так точно, ваше высокопревосходительство!

Ивлев прямо поглядел в смугло-коричневое лицо и узкие глаза генерала.

— Передайте начальнику караульной службы, — обратился Корнилов к хану Хаджиеву, — чтобы поручика Ивлева больше не обременяли дежурствами у входа в гостиницу. Отныне он будет, как и вы, моим адъютантом.