Миколка покорно шел к катеру.
Всю дорогу сетовала мать на свою несчастливую судьбу, кругом ее обманувшую: сперва наградила неудачником-мужем, потом этого разбойника послала, неслуха Миколку. Да разве он похож на ребенка, как у других людей бывают? У людей одни радости да утехи, а тут, мало того, что столько горя, переживаний, так еще должна была последние копейки на катер истратить, носиться, как сумасшедшая, всюду обшаривать пустынные берега, все шалаши проверять, искать этого чертенка, который сам не знает, на каком суку ему повеситься.
У людей дети учатся, сдают экзамены, а ее вампир вбил себе в голову: на необитаемый остров податься!..
Миколка слушал все это равнодушно и ни слова не возражал. Да и что возразить, если правда. Все на экзаменах, а он на необитаемом острове. Все матери радуются, а его — сердится, плачет. Хорошо еще хоть не дерется... Да ведь это только начало, дома они вдвоем с бабушкой за него возьмутся. Бабушка та вообще только и знает: «Бьешь мало. Нас когда-то как сидоровых коз лупили, лыко с нас драли, шкуру до живого мяса спускали, поэтому и люди из нас вышли». Ну уж, из бабки и вышли люди...
Как в воду смотрел.
Даже бабушка начала заступаться: «Сумасшедшая, как ты ребенка бьешь?! Ты его ремешком, ремешком, чтобы боль почувствовал, а что кулаками-то лупишь, эдак все кости переломаешь, еще калекой сделаешь».
Калекой не сделали, но почесывался долго.
Вечером прибежал Фред. Будто ничего не случилось — веселый, неугомонный.
— Ты уже вернулся, Коль?
Миколка глянул на него исподлобья.
— А я, понимаешь, уже два экзамена сдал. Ну и разошлась было Маричка: «Не допущу, и все!» Ну да ты мою маму знаешь — подкатилась, упросила. Я бы ни за что. Ты меня знаешь, я не люблю подлизываться... А ты чего так долго сидел, Коль, там, а?
Миколку словно кто-то душил за горло.
— А я тогда, понимаешь, переплыл заливчик, ну и пошел, пошел дальше. Вышел из кустов — луг, потом вижу — село виднеется. Прямо впереди, на горе... Ну, я и пошел туда, а народ весь, наверное, в поле. Я тогда в сельсовет, а там телефон. Я попросил разрешения позвонить, они сперва не давали, потом разрешили, ну и набрал прямо квартиру, а там мама... Понимаешь, сразу слезы, упрекать начала, шум, крик, вопли, а через полчаса и сама на машине в село прикатила... А тут вечер, сам знаешь, куда пойдешь? Я тогда попросил одного дядьку, чтобы за вами съездил, он обещал. И что... не приехал?
— Не приехал, — буркнул Миколка.
Он еле сдерживал гнев. Если б не получил от матери столько горячих, он бы иначе поговорил с Фредом.
— Вот люди! Видишь, какой теперь народ пошел? — тараторил Фред. — Я ему точно рассказал, где и что, а он — ноль внимания. Теперь, брат, без калыма никто пальцем не шевельнет. — Потом сочувственно подмигнул: — Перепало на орехи?
Миколка стиснул зубы, отвернулся.
— Пошли. Мяч погоняем. Без тебя, брат, что-то игра не клеится.
— Никуда он не пойдет, Фредик, — ответила за Миколку мать. — Теперь ноги его не будет на улице.
Немного повертевшись, Фред улизнул из комнаты.
На другой день Миколка в сопровождении матери предстал пред грозные очи Марии Африкановны.
С минуту директриса вопросительно смотрела на Миколку, будто не узнавала. Затем взгляд этот чуть-чуть потеплел, где-то на дне ее маленьких серых глазок заискрился смех.
— А-а, наш путешественник, Робинзон!
У Миколки вроде бы отлегло от сердца, он потупился, от стыда не в силах был смотреть Марии Африкановне прямо в глаза. Подумал: может, и обойдется? Кто знает, может, директорша и забыла про это проклятое разбитое стекло, про камень и все простит и ему, как Фреду.
Но директриса ничего не забыла, все грехи его помнила.
— Как же ты, Курило, докатился до жизни такой? — спросила она уже строго, со знакомыми нотками собственной правоты.
У Миколки загорелись уши, он шмыгнул носом.
— Не молчи! Не молчи! — грозно вмешалась в разговор мама. — На коленки! На коленки перед Марией Африкановной!
Мария Африкановна некоторое время молчала, словно и в самом деле ждала этого чуда от непокорного Курилы. Но не дождалась. Не был бы Курило Курилой, если б даже перед самой директрисой упал на колени и, ползая, стал вымаливать прощение.
— Проси прощенья, или я тебя на месте убью!