Но прошел завтрак, прошел обед, а Фред не появлялся. Правда, они в этот день не завтракали и не обедали, а только по солнцу отмечали их время.
Рыба не клевала, пшено вышло. Вчера думали, что его на несколько раз хватит, а оказалось — на дне пакета всего пригоршня... Ели одни маторженики[2] из месива, что натрясли из рюкзака.
Кесарь совсем раскис. Он, как и Фред, привязал к палке рубаху и безуспешно размахивал ею, призывая на помощь проходившие мимо неповоротливые пароходы и моторки. Но его не замечали или не хотели замечать. Он подолгу лежал на горячем песке на голом брюхе, недовольно и зло бурча себе под нос.
Миколка все время вертелся возле заливчика, наблюдая за кустами противоположного берега. Он верил в обещание Фреда. Ему не хотелось думать, что их путешествие так и закончится островом Курила.
Был уже полдень, когда к нему прибежал запыхавшийся Кесарь. Глаза его в рыжих ресницах сияли, рот расплылся в улыбке до самых ушей.
Сердце Миколки радостно встрепенулось — значит, вернулся Фред.
— Собирайся! Поехали! — торжественно объявил Кесарь.
Миколка без колебаний пошел за товарищем.
— Приехал? — только и спросил он, волнуясь.
— Подъехал! — радостно отвечал ему Кесарь. — Я и не заметил, как они появились. Даже рубашкой не успел помахать. Глядь — они к берегу пристают. Искупаться решили. Я к ним, так, мол, и так, не велите казнить, велите слово молвить...
Кесарь опять стал говорлив, остроумен, как и раньше, умел кстати словцо вставить то из сказки, то из стиха, то из повести, из романа, а то и из уложения всех законов.
В его словах Миколка почувствовал что-то неладное и насторожился. Остановился даже:
— Приехал Фред?
Кесарь тоже остановился. Сердито сказал:
— Какой там Фред? Ищи ветра в поле, жди своего Фреда. Фред, наверно, уже мороженым объедается...
Кровь бросилась в лицо Миколке:
— Не смей так говорить!
Кесарь в ответ криво улыбнулся:
— Нашел кого защищать. Он ждет этого трепача, этого гоголевского типа...
Миколка побрел обратно. Кесарь остановил его:
— Эй, парень! Ты куда? Будет дурить, хватит из себя благородного Вертера корчить, пошли скорее, покуда фортуна нам улыбается. Там, брат, такая моторка шикарная и дядька с такой теткой веселой... До самого города согласились нас довезти. И деньги не спрашивают...
— Я не пойду!
— Не дури, Микола! С голоду подохнешь...
Миколка зло блеснул на него глазами:
— Ну и пусть! И подохну! А изменником не стану. Ненавижу изменников...
Кесарь нагло улыбался, скривив рот:
— Революционер! Чапаев! Ура! Ну и черт с тобой, сиди в этом лягушатнике, припухай на приволье...
Миколку душили горькие слезы бессилия: не знал, как ему быть, что сказать. Этот коварный Кесарь, этот негодяй, этот...
Он бесцельно побрел по острову. Слышал, как зафырчала моторка, заплескалась в Днепре вода. Подошел к берегу, увидел быстро плывущую по направлению к городу красивую бело-голубую лодку. А в ней трое... На носу — Кесарь.
Вздохнул. Сжал зубы. И пошел снова туда, где ждал Фреда всю ночь. Он и дальше будет ждать... День, два, ночь, десять ночей. До тех пор, пока товарищ не вернется. Другу он никогда не изменит! Он скорее умрет, чем изменит... Он не может, он не будет таким, как те... другие.
[[2] Маторженики — коржики с маком (укр.).]