Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Новая моральная экономика

Повседневные формы протеста являются ключевой составляющей культуры крестьянского сопротивления и представляют собой «достаточно прозаичную, но постоянную борьбу между крестьянами и теми, кто хочет поживиться за их счет, эксплуатируя крестьянский труд, присваивая произведенные ими продукты питания, взимая налоги, ренту и процент». Она может принимать форму отказа от работы, ее затягивания, симуляции, воровства, побегов и саботажа^{959}. Повседневные формы сопротивления глубоко укоренились в жизни крестьян еще с первых дней введения крепостного права и продолжали развиваться после революции. Эти уловки не исчезли в 1917 г. и снова стали применяться во время Гражданской войны и в 1920-е гг., когда крестьяне столкнулись с прежде незнакомыми им вызовами со стороны новых «господ».

К концу 1920-х гг. повседневные формы сопротивления получили широкое распространение, поскольку крестьяне стремились уклониться от уплаты налогов или ослабить их бремя, которое включало сборы в натуральной форме. В условиях невыгодных и искусственно заниженных цен на зерно многие крестьяне предпочли переориентироваться на выращивание технических культур, производить самогон или разводить крупный рогатый скот^{960}. По мере развития политики властей, отдававшей предпочтение одним слоям общества в ущерб другим, все больше росли налоги, посевные планы и обязательства по госпоставкам. В ответ крестьяне стали прибегать к различным уловкам для сокрытия или смены своего социально-экономического статуса. Они пытались избавиться от ярлыка кулака и перейти в разряд бедняков или середняков посредством незаконной продажи земли, фиктивного раздела собственности, «усыновления» наемных работников, взяток местному начальству для получения поддельных документов^{961}. Эти уловки, наряду с созданием «лжеколхозов»^{962}, состоявших из родственников, соседей по хутору или отрубу или более зажиточных крестьян, использовались в период коллективизации (а в ряде случаев и позже). Были распространены и более радикальные меры, такие, как самораскулачивание и разбазаривание^{963}.

Повседневные формы сопротивления приобрели первостепенное значение в конце 1930-х гг., особенно после завершения коллективизации. Крестьяне поняли, что им не удастся бросить открытый вызов государству и придется жить в жестких рамках нового режима. После 1930 г., особенно в период голода 1932–1933 гг., сопротивление было неразрывно связано с борьбой за выживание. Крестьяне, на протяжении большей части 1930-х гг. имевшие дело с «дефицитной экономикой»^{964}, были вынуждены приспосабливаться, чтобы выжить.

Дефицитная экономика стала неизбежным результатом создания новой системы колхозов, в которой в начале 1930-х гг. полностью игнорировался вопрос пропитания крестьян, произведенная сельхозпродукция облагалась грабительскими налогами, царили произвол и бесхозяйственность. Положение крестьянина в колхозе напоминало положение крепостного. Поодиночке или все вместе, колхозники были вынуждены не только отдавать большую часть сельхозпродукции, но и платить МТС в натуральной форме и выполнять множество обременительных трудовых обязательств перед государством и местными властями^{965}.[94] В январе 1933 г. была предпринята попытка регулирования и стабилизации ситуации посредством введения фиксированных норм заготовок и закупок (единовременная покупка зерна, а позже и других продуктов, по цене, превышающей установленную по сельхоззаготовкам, после выполнения колхозником заготовочных норм). Однако эти меры государство рассматривало как исключение из правил, продолжая политику драконовских мер в отношении деревни введением децентрализованных заготовок, проводившихся местными партработниками, должностными лицами из близлежащих городов и многими другими функционерами, а также привязкой норм по заготовкам к печально известному принципу «урожая на корню». Он сильно искажал данные, поскольку в подсчетах учитывался еще не собранный урожай^{966}.

Колхозникам доставалась часть урожая, оставшаяся после того, как выполнены нормы по заготовкам, проведены выплаты машинно-тракторным станциям, отложены запасы семян на следующую посевную и покрыты текущие издержки. Эта обычно небольшая часть делилась между членами колхоза, однако в 1930 г. механизм распределения был не вполне ясен по причине нехватки на селе бухгалтеров и счетоводов. Предполагалось, что оплата труда будет зависеть от вида и объема работы, выполненной каждым конкретным колхозником. Однако на начальном этапе существования колхозов оплата труда рассчитывалась по традиционной формуле в зависимости от количества «едоков» или работников в семье. Система трудодней, которая в первой половине 1930 г. соперничала за официальное признание с фабричной системой оплаты труда, поначалу так и оставалась на бумаге и только в середине 1931 г. стала постепенно реализоваться на практике{967}. Она представляла собой сложную систему учета, в рамках которой «подсчитывались единицы работы, выполненной колхозником; остававшийся после сбора урожая в распоряжении колхоза доход в денежном и натуральном выражении делился между членами колхоза в соответствии со вкладом каждого отдельного колхозника»{968}. Каждый трудодень оценивался по-разному в зависимости от степени квалифицированности труда. Кроме того, во многих колхозах труд женщин, а иногда и подростков, оплачивался в меньшем размере, хотя это никогда официально не признавалось и не было санкционировано властями{969}.

После выполнения колхозом всех обязательств перед государством возможностей для выдачи заработанного на трудодни оставалось очень мало, из-за чего колхозники не могли должным образом обеспечивать свои семьи и были вынуждены дополнительно обрабатывать приусадебные участки. Несмотря на то что их статус не был определен законодательно вплоть до принятия в 1935 г. Примерного устава сельскохозяйственной артели, большинству колхозников удавалось сохранить за собой небольшой надел для личных нужд. Государство постепенно стало признавать важное значение частных наделов для сферы потребления как в городах, так и на селе. Начиная с мая 1932 г. колхозам и колхозникам разрешалось реализовать излишки продукции, полученной с приусадебных участков, на жестко регулируемом рынке и только после выполнения всех обязательств по государственным поставкам. Хотя деятельность частников и посредников была запрещена, а государство часто вмешивалось в операции на рынке, львиную долю дохода крестьяне получали именно с приусадебных участков и от реализации излишков сельхозпродукции^{970}. Отчеты первых лет существования колхозов говорят о том, что у бывших середняков положение в них было несколько лучше, чем у бедняков. Отчасти это было вызвано наличием у них более ухоженных и плодородных частных наделов^{971}.[95]

Число крестьян-единоличников, продолжавших трудиться вне системы колхозов, сокращалось. Они находились в худшем положении по сравнению со вступившими в колхозы из-за непомерного налогового бремени и обязательств по госпоставкам. Если единоличник считался кулаком, он получал так называемое твердое задание, что делало его труд экономически нерентабельным. Единоличники обрабатывали самые бедные пахотные земли, государство также принудительно скупало у них домашний скот[96]. При этом крестьяне, покинувшие колхозы после марта 1930 г., так и не смогли добиться, чтобы местные власти вернули им утраченное имущество, которое составило основные средства производства и трудовой капитал новых колхозов^{972}. Маргинализации единоличников способствовала также взаимная неприязнь между ними и колхозниками^{973}. С конца 1930-х гг. экономические репрессии государства стали основным механизмом принуждения крестьян к вступлению в колхозы или их полного изгнания с земли.

Как члены колхозов, так и единоличники жили в условиях дефицитной экономики. За их счет осуществлялся процесс индустриализации и расширения государственного контроля над деревней. Необходимость постоянной отправки зерна на экспорт вкупе с низкой урожайностью и производительностью, а также катастрофическим сокращением поголовья скота привели к обнищанию села. В первой половине 1930-х гг. в деревне резко упало потребление и снизилась доступность промышленных товаров. Весной 1930 г. многие крестьяне, в основном бедняки, страдали от голода и умирали голодной смертью или же от болезней, вызванных недоеданием (что наблюдалось чаще)^{974}. Самый низкий уровень потребления наблюдался в 1932–1933 гг., когда по стране прокатилась разрушительная волна голода, особенно сильно ударившая по Украине, Северному Кавказу и Казахстану. Голод, который был вполне ожидаем, но вряд ли планировался заранее, явился результатом непомерных требований со стороны государства, произвола, царившего во время кампании по коллективизации, и сложившейся политической культуры, которая практически не считала крестьян людьми^{975}. В результате в те годы погибло от 4 до 5 млн. человек^{976}.[97]

Дефицитная экономика способствовала возникновению в крестьянской среде концепции новой моральной экономики. Понятие «моральная экономика» использовалось для обозначения народных представлений о том, что считается экономически справедливым и легитимным исходя из традиционных «социальных норм и обязательств»^{977}. Эта моральная экономика явилась следствием нового порядка коллективного хозяйствования и дефицитной экономики и отражала изменившиеся под их влиянием представления крестьян о справедливости. Данные трансформации стали результатом изменения государственной концепции экономической справедливости, шедшей вразрез с традиционными воззрениями крестьян, считавших зерно исключительно своим. В коллективизированной деревне представления о моральной экономике были основой и главной легитимирующей силой моделей адаптации крестьян к новым условиям и их стратегий выживания.

Повседневные формы сопротивления служили инструментом моральной экономики в борьбе за выживание. Историкам неизвестны намерения и мотивы тех, кто практиковал такие формы сопротивления, однако вполне логично предположить, что эти действия стали результатом сочетания протеста, голода и отчаяния. С уверенностью можно сказать, что в те годы борьба за существование и выживание превалировала над политическими актами сопротивления. Однако в результате она все равно означала сопротивление, по крайней мере в официальном толковании и дискурсе. Сталинистская политическая культура воспринимала любую попытку крестьян экономически обезопасить себя и обеспечить жизненно необходимыми ресурсами как скрытую форму сопротивления, равносильную уголовно наказуемому деянию — вредительству или даже государственной измене.

Власти расширяли понятие «врага», в данном случае — «кулака». Этот процесс достиг своей кульминации в начале — середине 1930-х гг., когда государство пыталось обуздать «распоясавшихся» крестьян путем полного искоренения остаточных проявлений их независимости. К 1931 г. прежние классовые и социальные категории были полностью вытеснены сталинистским манихейским представлением о крестьянстве. Жители деревни либо становились членами колхозов, либо автоматически причислялись к кулакам. Точно такая же классификация применялась для коллективных хозяйств в голодные годы. Целые деревни были депортированы из-за невыполнения обязательств по госпоставкам^{978}. Несмотря на «ликвидацию кулака как класса» и формальную приостановку массовых депортаций крестьян к середине июля 1931 г.^{979}, местных партработников призывали сохранять бдительность. Сталин считал, что страна находится в состоянии войны. Отвечая на письмо Шолохова, выступавшего против кровавых бесчинств на Дону, Сталин избегает любых социальных категорий и использует понятие «хлеборобы»: «…Уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили “итальянку” (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную армию без хлеба. Тот факт, что саботаж был тихий и внешне безобидный (без крови), — этот факт не меняет того, что уважаемые хлеборобы по сути дела вели “тихую” войну с советской властью. Войну на измор, дорогой тов. Шолохов…»^{980}

Деревню продолжали делить на классы, а точнее, выделять среди ее жителей врагов. «Кулацкие настроения», о которых Ленин писал десятилетием ранее, продолжали витать в умах крестьян. После 1930 г. многие члены колхозов обвинялись в неспособности «изжить в себе кулака» и адаптироваться к новой системе социалистической собственности^{981}, а середняки и даже бедняки — в том, что они руководствуются «кулацкими инстинктами». Когда в 1932–1933 гг. государство начало предъявлять крестьянам обвинения в массовых кражах, кулаками стали считать всех, кто «расхищает социалистическую собственность»^{982}. Согласно печально известному «Закону об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», принятому 7 августа 1932 г., «врагами народа» становились те, кто воровал или вел незаконную торговлю^{983}. В условиях тотальной войны с крестьянством любое действие, результат которого мог быть истолкован как сопротивление, признавалось таковым вне зависимости от намерения, мотива и причины; нейтральность исключалась^{984}.

В колхозе

Накануне начала кампании по сплошной коллективизации в ноябре 1929 г. Молотов произнес речь с трибуны Пленума ЦК, заявив, что при подходе к рассмотрению вопросов, связанных с формированием колхозов, надо «иметь всегда перед глазами фабрику»^{985}. В ходе коллективизации альтернативным формам трудовой культуры была объявлена война. В 1930 г. государство стремилось установить промышленный порядок организации труда на селе с помощью введения разделения труда, нормированного рабочего дня, жесткой дисциплины, социалистического соревнования, ударной работы и множества других чуждых деревне утопических нововведений^{986}. Несмотря на то что попытки «индустриализации» колхозов в большинстве своем прекратились в 1931 г., государство не отказалось от своей главной цели — искоренить или, по крайней мере, радикально изменить культуру труда крестьян в целях установления абсолютного контроля над процессом производства в деревне. Эта «революция внутри революции» коренным образом противоречила давно устоявшемуся ритму крестьянской жизни и стала отправной точкой борьбы в условиях новой моральной экономики.

Понятие «трудовая дисциплина» получило широкое распространение и по сути означало производственную дисциплину на фабрике, являющуюся неотъемлемой чертой образцового пролетария. В годы Гражданской войны и особенно в эпоху сталинской революции она приобрела военизированный характер. В начале 1930-х гг. власти ожидали, что трудовая дисциплина станет также неотъемлемой частью колхозной жизни, однако на практике подобное наблюдалось крайне редко, и призыв к дисциплине труда оставался своего рода «боевым кличем» властей, устанавливавших новый порядок. Как члены колхозов крестьяне должны были соблюдать трудовую дисциплину: начинать и заканчивать работу вовремя, демонстрировать «сознательное» отношение к инструментам труда, машинному оборудованию и рабочему скоту, поддерживать гармоничные взаимоотношения с членами своей трудовой бригады, а также строго выполнять распоряжения колхозного руководства.

Однако крестьян с самого начала обвиняли в «низкой трудовой дисциплине» — они были медлительны, уклонялись от работы, умышленно ее затягивали, работали спустя рукава и т. д.^{987} Весной 1931 г. руководству многих колхозов удалось заставить выйти в поле лишь от одной до двух третей работников^{988}. В 1934 г. первый секретарь Азовско-Черноморского края Шеболдаев сообщал о небольшом улучшении трудовой дисциплины, отмечая, что в 1931 г. колхозники на Северном Кавказе в среднем зарабатывали только 139 трудодней в году, в 1940 г. — 140, а в 1933 г. — больше 200, однако при этом 15% семей продолжали зарабатывать меньше 100 трудодней^{989}. В колхозах Усть-Лабинского района Северного Кавказа весной и в начале лета 1930 г. трудилась только треть всех работников; в особенно крупных хозяйствах ситуация была еще хуже^{990}. По заявлениям партийного руководства, такое «несознательное» отношение к труду характеризовало практически всю рабочую силу колхозов и было вызвано сохраняющимся влиянием кулаков, а также низким уровнем социально-политической культуры и мелкобуржуазной природой крестьянства.

После 1930 г. власти нужен был только труд, сами же по себе члены колхозов никакой ценности не представляли. В результате отказ от работы и умышленное ее затягивание стали естественными актами саботажа в отношении государства, принявшего решение изымать на селе все имущество, приносящее доход. Неявка на работу, особенно в пору сева или жатвы, вполне могла привести к катастрофе в колхозах и государстве. Невыходы на работу были распространенным явлением в начале-середине 1930-х гг. Так, в 1930 г. 167 из 1 310 дворов станицы Должанская на Северном Кавказе открыто отказывались работать{991}. В конце 1930 г. 50% работников колхоза «Вперед к социализму» на Северном Кавказе не появлялись на работе, а из соседнего колхоза «Память Ильича» за уклонение от работы были исключены 100 дворов{992}. В 1930 г. на Нижней и Средней Волге были зафиксированы массовые отказы колхозников от работы{993}. В конце 1930 г. низкая трудовая дисциплина и невыходы на работу наблюдались по всему Ново-Анненскому району Хоперского округа Нижневолжского края; так, например, 30% работников Буденновского колхоза отказывались выходить в поле{994}. В период с октября 1930 г. по апрель 1931 г. примерно треть исключенных из колхозов крестьян по всей стране была исключена за нарушение трудовой дисциплины{995}.[98] Однако эти цифры определенно занижены; как отмечается в одном из исследований конца 1930 г., колхозы учитывали неявку только тогда, когда кто-то не выходил на работу «систематически»{996}.

Отказ от работы являлся крайней мерой адаптационной стратегии крестьян; чаще всего она сводилась к умышленному затягиванию и работе спустя рукава. Умышленное затягивание работы служило культурно приемлемой контрмерой крестьян в ответ на притеснения, поскольку данное явление можно было объяснить как леностью, так и желанием оказать сопротивление, в зависимости от их политических взглядов и личности оценивающего. Умышленное затягивание работы могло быть и весьма эффективным методом снижения выработки, и способом выражения отношения к работе. Примером последнего служит образ бывшего крестьянина, заключенного-лагерника Шухова из рассказа А.И. Солженицына «Один день Ивана Денисовича»: «Шухов бойко управлялся. Работа — она как палка, конца в ней два: для людей делаешь — качество дай, для начальника делаешь — дай показуху»^{997}. Многие крестьяне видели, что их труд напрасен. Были и такие, кто вскоре смекнул, что самым главным для новых начальников является скорейшее выполнение плана. Вот как об этом говорит одна бывшая крестьянка из толстовцев: «Мы, колхозницы, вышли в поле вязать рожь. Я делала все, как и раньше, — вязала в большие снопы, туго и опрятно; а на следующий день увидела свое имя на доске позора, а имена других женщин — на красной доске. Тогда я стала наблюдать, как они работают, и сама стала делать так же — почти как и раньше, но настолько быстро, насколько могла. Когда бригадир стал подсчитывать снопы, я приврала о своих результатах. И что же, на следующий день мое имя тоже появилось на красной доске!»^{998},[99] У крестьян было гораздо больше стимулов для плохой работы, чем для прилежной.

В исследовании, посвященном деятельности колхозов на Урале в конце 1930 г., сообщается, что во всех случаях трудовая дисциплина в колхозах была ниже, чем при общинном владении землей, когда крестьяне трудились каждый на собственном небольшом участке. Исследование приходит к выводу, что в колхозах не существовало стимулов для улучшения производительности труда^{999}. Отсутствие мотивов, которые благоприятствовали бы улучшению трудовой дисциплины, на протяжении всей советской истории оставалось главной причиной низкой производительности. В колхозах избыток продукции делился поровну между «едоками» или работниками только после выполнения всех обязательств перед государством. Однако, если такие излишки и оставались, их было совсем немного. Сложная система трудодней, в рамках которой выплаты членам колхозов производились обычно раз в год (в ноябре или декабре), также не была способна стать достаточным побудительным мотивом для голодных, измученных крестьян. Несмотря на объявленную цель — вознаграждение работников за труд в зависимости от качества и типа работы, — многие крестьяне с самого начала не могли разобраться (или притворялись, что не могут) в системе, в которой трудодень не был равен фактическому дню, а качество выполняемой работы не учитывалось, не говоря уже о получении выгод от гипотетических стимулов, заложенных создателями системы^{1000}. Не вызывало энтузиазма и низкое вознаграждение за трудодни — предмет постоянных сетований колхозников^{1001}. В начале 1930-х гг. предпринимались попытки использования авансовых платежей для вознаграждения за труд, однако положительного результата они не дали, поскольку зарплата членов колхозов по истечении года уменьшалась на сумму аванса. Привилегированный доступ к промышленным товарам и почетные награды, такие, как звание ударника, стахановца или упоминание на доске почета, в определенной степени воздействовали на работников. Однако происходило это только в двух случаях: когда промышленные товары были доступны и когда крестьяне (преимущественно молодежь) видели ценность в нематериальном вознаграждении.

Сложности с оплатой были причиной низкой производительности труда в большинстве колхозов. В совокупности с крупными изъятиями со стороны государства они вели к падению трудовой дисциплины, а во многих случаях и к голоду. Между голодом и отказом от работы или ее затягиванием существовала прямая взаимосвязь. Уже в мае 1930 г. серьезные «продовольственные затруднения» в отдельных районах Крыма привели к тому, что от 40% до 70% работников (в зависимости от колхоза) отказывались трудиться, заявляя: «Мы из колхозов не выйдем, но работать не можем, нет продовольствия, нет физических сил»^{1002}. Везде, где в 1930 г. был голод^{1003}, отмечалась низкая трудовая дисциплина; так, в Новосибирском округе Сибири голод стал причиной прекращения работы в ряде колхозов^{1004}. Во время голода трудовая дисциплина упала до самого низкого уровня. Имеются сообщения об отказе от работы целых бригад на Украине и Северном Кавказе в конце 1932 — начале 1933 г.^{1005} Похожие сообщения в те годы поступали и из других областей. В Сибири, где неурожаи и голод наступили несколько позже, отказ от работы также был распространенным явлением. Здесь 67,5% крестьян, изгнанных из колхозов во втором квартале 1935 г., были исключены за невыход на работу^{1006}.[100] Голод и изнеможение отбивали у колхозников желание работать. Голод вкупе с «кулацкими настроениями» способствовал «актам кулацкого саботажа». Власти делали упор именно на такую формулировку, избегая упоминаний о голоде, спровоцированном самим государством.

Помимо голода и других негативных факторов среди причин низкой трудовой дисциплины имелся также элемент сопротивления. Крестьяне пытались объяснить или оправдать свои действия несправедливостью нового порядка. Так, в апреле 1931 г. один крестьянин призывал товарищей по колхозу прекратить работу, поскольку коммунисты все равно отправят произведенное ими зерно за границу. В 1933 г. Екатерина Мольнева, отказывавшаяся работать и припрятавшая большое количество зерна, демонстративно заявила своим мучителям: «Лучше меня засудите, но нас вас, чертей, работать не пойду»^{1007}. В некоторых случаях прекращение работы было равносильно необъявленной забастовке. В 1930 г. в Крыму больше половины работников одного из колхозов отказывались выходить в поле, пока не будет возвращена их обобществленная собственность^{1008}. Примерно в то же время крестьяне Россошанского округа Центрально-Черноземной области роптали на непродуманные меры по урегулированию имущественных вопросов, применявшиеся после «отступления коллективизации» в марте 1930 г. Они собрали сотни подписей под протестной петицией, отправили гонца в Москву и отказывались работать, пока вопрос не был урегулирован^{1009}. В сентябре 1930 г. бригада колхоза из деревни Ахтуба Баландинского района на Нижней Волге объявила забастовку по причине невыплаты зарплаты обещанными промышленными товарами. Она предприняла неудачную попытку убедить присоединиться к ней другие бригады^{1010}. Отовсюду поступали сообщения о крестьянах, требующих от властей определенных поощрений за работу^{1011}. В трудовых выступлениях принимало активное участие женское население. В феврале 1931 г. женщины колхоза «Уплоновский» Ильинского района Западной области объявили забастовку, приостановив производство льна^{1012}. В июне 1931 г. женщины приняли участие в серии необъявленных забастовок на Средней Волге. По данным ОГПУ, в этом регионе наблюдалась также массовая симуляция болезней среди женщин-колхозниц с целью уклонения от работы: 700 колхозниц обратились 4 июня 1931 г. в Сорочинский госпиталь с жалобами на недомогание. Медицинский персонал утверждал, что 96% женщин «были абсолютно здоровы»^{1013}. В каждом из этих случаев в действиях колхозников отчетливо заметен элемент сопротивления, что свидетельствует о более сложных мотивах, лежавших в их основе.

Свою роль в возникновении проблем с трудовой дисциплиной в первой половине 1930-х гг. играли и социально-экономические вопросы. Имеются подтверждения тому, что бедняки были менее дисциплинированы в работе, чем середняки. Соседи продолжали называть бедняков прогульщиками и лентяями, однако на их отношении к труду в большей степени сказались голод и нехватка материальных ресурсов. Результаты исследований деятельности колхозов показывают, что в отдельных частях Республики немцев Поволжья работали только середняки, в то время как бедняки жаловались на недостаток одежды и еды^{1014}. В 1930 и 1931 гг. голод наиболее сильно ударил по беднякам-колхозникам, имевшим в своем распоряжении гораздо меньше запасов, которыми можно воспользоваться в случае нужды, чем их более зажиточные соседи^{1015}. Таким образом, вполне логично предположить, что и до голода 1932–1933 гг. проблемы с трудовой дисциплиной в гораздо большей степени были распространены именно среди бедняков, однако классовая принадлежность и голод не имели больше прямой взаимосвязи. На заре становления коллективных хозяйств бедняки сталкивались и с другими проблемами. В начале 1930-х гг. зафиксированы случаи, когда бедняков не допускали до руководящих должностей в колхозе, поручали им менее важные задания и даже чинили им препятствия при вступлении в колхоз по причине мизерности их возможного материального вклада^{1016}.[101] Набирающая обороты дефицитная экономика, а также относительное самоустранение внешних сил от повседневной деятельности колхозов после 1930 г. сильно повлияли на появление (или возрождение) внутридеревенской вражды, вызванной имущественным неравенством. Эти трения вкупе с тяжелым экономическим положением многих бедняков способствовали низкой трудовой дисциплине.

Еще одним фактором, влияющим на дисциплину, служил пол. В нескольких докладах НИИ коллективного хозяйствования, относящихся к концу 1930 г., заключается, что отдача от мужского труда больше, чем от женского^{1017}. В то время повсюду в сельской местности государство пыталось на полную мощь задействовать женщин в сельскохозяйственном производстве. Эффективность государственных программ зависела от региональных особенностей. Там, где женщины наравне с мужчинами участвовали во всех видах полевых работ или играли в них ключевую роль по причине отходничества мужчин, проблема трудовой дисциплины обострялась еще больше из-за неравной оплаты труда мужчин и женщин. Это приводило к тому, что крестьянки вкладывали больше сил в обработку приусадебного участка, на котором выращивали преимущественно фрукты и овощи^{1018}. Однако в некоторых районах страны труду женщин в поле мешала домашняя или ремесленная работа. Так, в Оренбургской области крестьянки тратили от 15% до 20% рабочего времени на вязание «оренбургских платков». Здесь, согласно давним традициям, женщины не принимали участия в большинстве полевых работ^{1019}. Пытаясь изменить ритмы женского труда в колхозах, государство вступало в конфликт не только с общей культурой труда крестьян, но и со значимым разделением труда между полами.

В попытке изменить культуру труда крестьян государство прибегало к силе, ввело новый порядок труда и систему наказаний за различные виды нарушений. В январе 1933 г. была узаконена система штрафов и исключений из колхозов, которая до того широко и без разбора использовалась для наказания за несоблюдение дисциплины. За отказ от работы или от выполнения определенного задания на члена колхоза налагался штраф в размере пяти трудодней, если это было первое нарушение, а за второе он исключался из колхоза^{1020}.[102] Примерно в то же время были созданы политические надзорные органы — политотделы, в задачу которых в числе прочего входило наблюдение за работой в колхозах^{1021}. Несмотря на это и многие другие постановления, через несколько месяцев в 1934 г. на 23% членов одного из колхозов в Даниловском районе Сталинградской области за отказ от работы были наложены штрафы, а в 1937 и 1938 г. соответственно 15,1% и 5,1% трудоспособных членов колхозов в Северо-западном крае не смогли заработать ни одного трудодня^{1022}.

Трудовая дисциплина была не единственным предметом разногласий между членами колхозов и государством. Формы оплаты труда в первых колхозах вызывали много споров. Сдельная оплата труда конкурировала на местах с уравнительной. Крестьяне считали уравниловку более справедливой, чем система трудодней. Вследствие этого во многих районах страны распределение произведенного колхозом излишка (после выполнения всех обязательств перед государством) осуществлялось «на едока» или работника (последнее наблюдалось не так часто). Такая система была признана властями и применялась на протяжении большей части 1930 г. Затем государство начало мощную кампанию по внедрению единообразной системы трудодней^{1023}. Тем не менее распределение «по едокам» продолжало применяться во многих частях страны по крайней мере на протяжении первой половины 1930-х гг. Сообщения о разделе урожая «по едокам» поступали со всего Северного Кавказа^{1024}. В одном из колхозов этого региона в конце 1930 г. хлеб делили «по едокам», аргументируя это тем, что в противном случае все не смогут получить достаточного количества еды^{1025}. В ходе исследования, проведенного в Ленинградской области осенью 1930 — весной 1931 г., выяснилось, что большинство колхозников выступают за раздел урожая «по едокам». Такая система продолжала существовать в Сибири и на Средней Волге^{1026}. В конце 1930 г. в Белоруссии крестьяне демонстрировали неприязнь к сдельной работе, которая в связи с этим не получила большого распространения, однако здесь, по крайней мере, имело место распределение излишков по потребностям^{1027}. К осени 1931 г. система распределения урожая «по едокам» уже не была так широко распространена, однако еще продолжала существовать в сельской местности по всей стране^{1028}. Имеются, например, сообщения о том, что в 1932 и 1933 гг. эта система действовала в Западной области и в некоторых других^{1029}. Даже в 1936 г., уже после опубликования Примерного устава сельскохозяйственной артели 1935 г., во многих колхозах размер личных земельных наделов определялся «по едокам»^{1030}. Этот метод применялся практически во всех колхозах, поскольку обеспечивал минимальный уровень средств к существованию. Он оставался традиционной стратегией выживания и способом укрепления внутриобщинных связей^{1031}.

Там, где система распределения урожая «по едокам» не использовалась, отдельные члены колхозов старались сами регулировать выплаты на трудодни, либо уклоняясь от работы в колхозе, либо стремясь заработать за год необходимое их количество. Некоторые председатели колхозов даже разрешали крестьянам продавать трудодни своим товарищам^{1032}. Продажи трудодней наблюдались по крайней мере в первой половине 1930-х гг. В отдельных областях страны трудодни продавались по цене 5 рублей за единицу^{1033}. В других случаях колхозное руководство «преувеличивало» выплаты на трудодни для увеличения дохода колхозников; государство именовало это явление «рваческими наклонностями»^{1034}. Как и схемы разделения урожая «по едокам», эти приемы являлись частью стратегии выживания крестьян, скрытыми формами сопротивления в рамках новой моральной экономики.

Собственность была еще одним инструментом выживания в колхозе. В видоизмененной форме частная собственность продолжала существовать и после создания колхозов, хотя на начальном этапе она подвергалась самовольной конфискации. Приусадебный участок, размеры которого не были определены вплоть до утверждения Примерного устава сельскохозяйственной артели 1935 г.^{1035}, обеспечивал крестьян львиной долей продуктов питания и личного дохода. Участок имел чрезвычайно важное значение для выживания крестьянской семьи и являлся основанием для узаконенной рыночной торговли, не говоря уже о существовании «черного рынка», который сам по себе служил главным символом сопротивления. Каждый двор имел право на личный участок, однако при условии, что один из членов семьи состоял в колхозе^{1036}. Некоторые крупные семьи фиктивно разъезжались как до, так и после вступления в колхоз, дабы увеличить размеры личных участков^{1037}. После принятия Устава в 1935 г. многим крестьянским семьям удалось увеличить размеры своих наделов за счет колхозных земель^{1038}. В одном из районов площадь частных земельных участков была даже больше, чем колхозных^{1039}. Вплоть до предвоенных лет, когда произошло ужесточение законодательства в этом отношении, государство терпимо относилось к практике увеличения личных земельных участков. Это стало возможным только благодаря «преднамеренному недосмотру» органов власти. Со своей стороны крестьяне прибегали к различным ухищрениям с земельными наделами, что, по сути, являлось одной из повседневных форм сопротивления, продиктованных борьбой за выживание.

Некоторые члены колхозов и даже их руководители в качестве механизма выживания использовали другой способ манипуляции с собственностью. Они незаконно сдавали в аренду или продавали земли. Так, в 1934 г. один колхозник из Евдокимовского сельсовета Азовско-Черноморского края сдал в аренду свой личный земельный участок в обмен на половину урожая арендатора. Другой открыто продал свой участок за 1 000 рублей^{1040}. Незаконная продажа земли часто осуществлялась под прикрытием вполне законной продажи имевшихся на участке зданий. Приусадебные участки обычно прилегали к крестьянским домам, поэтому земля тайком продавалась вместе с домом^{1041}. В 1937 г. в Центрально-Черноземной области были зафиксированы случаи, когда колхозы сдавали в аренду землю и своим членам, и частным землепользователям, а также продавали земли под прикрытием приобретения зданий^{1042}.

Различные уловки применялись для сохранения других форм собственности и имущественных отношений. В начале 1930-х гг. то ли благодаря искусной организации, то ли вследствие недостатка колхозных хлевов и конюшен обобществленный скот иногда оставался в распоряжении прежних владельцев^{1043}. Бывали случаи, когда члены колхозов по блату использовали общественный рабочий скот на своих личных участках с позволения колхозного руководства, а иногда и без такового^{1044}. При новой бригадной системе труда в некоторых регионах прибегали к интересным хитростям. В хуторских областях Белоруссии колхозные бригады зачастую состояли из отдельных семей, а бригадирами были их главы^{1045}. В нескольких колхозах Озургетского района Грузии отдельным семьям колхозников поручали обрабатывать тот же самый участок земли, который они возделывали до коллективизации^{1046}. В исследовании, проведенном в конце 1930 г. НИИ коллективного хозяйствования, сообщается, что, в отличие от районов на Средней и Нижней Волге, система «стодворок» (в которой трудовые задания давались отдельным семьям) не использовалась в Усть-Лабинском районе Северного Кавказа, поскольку считалось, что это стимулирует «индивидуализм». Здесь вполне «здоровые» требования об использовании «стодворок» исходили от самих членов колхозов^{1047}. На протяжении 1930-х гг. и особенно в их начале многие колхозы были «номинальными», своеобразным продолжением «бумажных колхозов» 1930 г. За ними скрывались сохранившееся индивидуальное и коллективное полосное земледелие и концентрация сил на обработке личных участков. Думается, что подобная система сложилась бы и в любой другой стране, пережившей навязанную сверху коллективизацию^{1048}.

[94] По данным Дэвиса, четверть урожая 1930 г. ушла на МТС.

[95] Возможно, этот вывод проливает некоторый свет на локальный характер голода, затронувшего бедняков — членов колхоза в 1930 г. См. главу 5.

[96] Nove A. An Economic History of the USSR. P. 163–165. Автор приводит следующие цифры о числе дворов, вошедших в колхозы (с. 163): 1930 г. 23,6%; 1931г. — 52,7%; 1932 г. — 61,5%; 1933 г. — 64,6%; 1934 г. — 71,4%; 1935 г. — 83,2%; 1936 г. — 89,6%. Эта динамика говорит об уменьшении числа дворов, остававшихся вне колхоза.

[97] Точное число погибших от голода до сих пор не известно (и вряд ли когда-нибудь будет известно).

[98] В среднем 3–4 исключения в каждом колхозе.

[99] В красном списке, или на красной доске, доске почета, стояли имена лучших работников, а в черном — худших.

[100] (В целом 6 944 дворов были исключены из колхозов во второй четверти 1935 г.) См. также: КСП. С. 294, 482 (о других примерах отказа крестьян от работы).

[101] В то же время были зафиксированы случаи, когда середняков отстраняли от руководящих должностей в колхозах; см., напр.: Там же. Л. 14, 16.

[102] В середине 1930-х гг. исключения были широко распространенным методом поддержания дисциплины и наказания провинившихся: 3,8% колхозников, чаще в старых, чем в новых колхозах, в 1931г. были исключены из них, половина как «кулаки», остальные за нарушение норм труда (РГАЭ. Ф. 7446. Оп. 14. Д. 187. Л. 32–34). Согласно данным 1933 г., в 120 районах Московской области 26 334 двора (3,33% всех членов колхозов) были исключены; в некоторых районах их число доходило до 10–12%. Больше половины этих дворов позже снова были приняты в колхозы (СЮ. 1933. № 15. С. 8–10). В некоторых районах исключения были связаны с потребностью в рабочей силе и проводились сезонно, в зависимости от числа лишних рабочих рук (СЮ. 1934. №1. С. 21–22).