В самом Советском Союзе восстановление общества как самостоятельной силы шло медленнее. Результаты монопольного правления и подавления инакомыслия были здесь гораздо серьезнее. Но даже тут волнующий подтекст наполовину публичного выступления Хрущева соединялся с разоблачениями, исходившими от частных лиц, тех, кто возвращался из лагерей и восстанавливался (в некоторых случаях) в правах. Они возвращались в свои города и деревни озлобленными, жаждущими возмездия. Их разрывали рвущиеся наружу воспоминания о том аде, что до сих пор был скрыт от глаз общества. Они заставили большую часть людей взглянуть другими глазами на собственную жизнь. Александр Фадеев, который будучи секретарем Союза писателей утверждал списки своих коллег, подлежавших аресту, не смог этого вынести. Алкоголик со стажем, Фадеев пьяно и неуклюже пытался снискать расположение некоторых своих жертв, после чего неожиданно бросил пить, написал пространное письмо в Центральный комитет и застрелился. Письмо было немедленно конфисковано КГБ, и содержание его остается неизвестным. Ходил, правда, слушок, что за несколько дней до самоубийства он с горечью бросил: “Я думал, что охраняю храм, а он оказался сортиром”.
Дискуссия, разгоревшаяся в Союзе писателей в марте 1956 г., — стенограммы ее по счастью сохранились, — дает некоторое представление о настроениях, которые более или менее открыто то тут, то там всплывали по всей стране. Некоторые пытались понять самих себя, задаваясь вопросом: “Как я мог голосовать за исключение хороших людей и честных коммунистов?” Другие совершенно новыми глазами смотрели на свой профессиональный союз или отваживались высказать впервые публично то, что всегда видели. “В литературе и искусстве насаждалась система патронажа вроде меценатства. Все решали личные вкусы видных деятелей партии”. Другие же замечали, что в сущности ничто не изменилось в структуре этой власти: “У нас до сих пор существует телефонное право — какой-нибудь инструктор Центрального комитета выдает свое мнение за мнение самого Центрального комитета”. Другие даже приходили к мысли, что необходимы решительные действия, чтобы полностью искоренить сталинизм: “Культ личности по-прежнему существует по отношению к Президиуму Центрального комитета… Мы должны пройти через чистку аппарата и чистку партии”. Последнее предложение больше всего напугало власти. В середине 1960-х гг. диссидент Владимир Буковский в специальной психиатрической больнице встретил человека, который находился там с 1956 г. Он написал в Центральный комитет письмо, где требовал расследования деятельности лиц, в полной мере несущих ответственность за сталинские преступления.
В менее гласной форме в университетах и институтах молодые люди и студенты делали подчас из хрущевских откровений и событий в Югославии, Польше и Венгрии еще более радикальные выводы. Возможно, больше всего хлопот властям доставила группа, сформировавшаяся вокруг молодого историка из Московского университета Л. Н. Краснопевцева. Он был секретарем факультетской комсомольской организации и потому, соответственно, потенциальным членом правящего класса. Создается впечатление, что первоначально он надеялся, что сможет внутри самой партии работать для построения более демократического социализма, но после подавления выступлений в Венгрии утратил иллюзии. Вместо этого он решил создать подпольную организацию, задачей которой стало изучение подлинной истории Коммунистической партии и создание ее альтернативной программы. Он установил личные связи с польским молодежным коммунистическим движением и с журналом «Po prostu». Свою самую главную “акцию” группа предприняла летом 1957 г., когда по почтовым ящикам в рабочих районах Москвы были разложены листовки. Они призывали к социалистическим реформам “в духе двадцатого съезда”, к созданию истинно “рабочих” советов, к забастовкам на заводах и к публичным процессам над теми, кто причастен к преступлениям, совершавшимся во времена “культа личности”. По причинам, которые станут ясны ниже, очень интересной чертой этих листовок было презрительное отношение к Хрущеву, который назывался не иначе, как “пьяница” и “кукурузник”. Члены группы были арестованы и приговорены к срокам от шести до десяти лет за “антисоветскую пропаганду и агитацию”. Эта “посадка” произошла именно в те годы, когда Хрущев клялся, что в Советском Союзе не осталось ни одного политзаключенного.
Нечто похожее произошло и в Ленинграде. Студент по фамилии Трофимов после двадцатого съезда произнес речь, в которой потребовал реабилитации Бухарина. Он создал нелегальный “Союз коммунистов”, который распространял листовки, осуждавшие советскую оккупацию Венгрии как “сталинистский феномен”. Программа союза содержала требования создавать “рабочие советы” и восстановить некоторые элементы частной собственности, а также вывода оккупационных войск из социалистических стран.
Нет никаких признаков того, что какая-либо из этих групп располагала оружием или замышляла бы нечто более серьезное, чем распространение идей, которые пока всего лишь не были допущены на страницы советской печати. Тем не менее КГБ наблюдал за каждым их шагом с помощью тонкой, но достаточно бдительной сети агентов и изолировал их, как только они приступали даже к столь нерешительным действиям.
Встревоженные этими проявлениями народного недовольства и раздраженные хрущевской — как они ее называли — “демагогией” в других сферах, противники Хрущева в Президиуме приняли решение выступить против него. Они сговорились с Шепиловым, одним из секретарей ЦК, и с хозяйственниками, принадлежавшими к более молодому поколению, — Первухиным и Сабуровым. Последние были в оппозиции экономическим реформам Хрущева. Суть реформ состояла в том, что управление экономикой было отнято у центральных министерств и передано региональным органам, советам народного хозяйства (совнархозам). Но нет никаких сомнений, что основной причиной недовольства была сущность процесса десталинизации и та быстрота, с которой он проходил. Не были они в восторге и от сопутствующих ей явлений, таких как восстановление отношений с Тито и поиски возможностей “мирного сосуществования” с Западом.
В июне 1957 г. этот союз, к которому теперь принадлежало большинство Президиума, начал наступление на политику Хрущева в целом и волюнтаристский стиль руководства. Они требовали его отставки с поста первого секретаря (вероятно, были планы сделать его министром сельского хозяйства). Хрущев, защищаясь, апеллировал к уставу партии. Он заявил, что был избран Центральным комитетом и оставит свой пост только по его воле. Поскольку оппоненты Хрущева не собирались — или не могли — поступить с ним так, как они обошлись в 1953 г. с Берия, они не могли предотвратить созыва Центрального комитета, где в любом случае рассчитывали получить большинство.
Как бы то ни было, но Центральный комитет поддержал Хрущева. Мы толком не знаем, как проходили заседания, которые продолжались целую неделю, но можем предположить, по каким причинам большинство ЦК встало на сторону Хрущева. В то время около 60% Центрального комитета состояло из партийных секретарей республиканского и областного уровня. Хрущев являлся первым секретарем и, таким образом, был их естественным покровителем. К тому же большинство из них он сам и назначил. Они вполне могли не доверять Маленкову, Молотову и Кагановичу, подозревая, что те могут угрожать их только что обретенной свободе от службы безопасности. Система региональных советов народного хозяйства давала партийным секретарям власть куда большую, чем та, что была у них при старой системе централизованных промышленных министерств. Возможно также, многие из них думали, что напряженная сельскохозяйственная программа Хрущева представляет собой по меньшей мере серьезную попытку разрешить самую тяжелую проблему из тех, что стояли тогда перед страной. Кроме того, они понимали, что Хрущев поднял значение партии, занявшей в структуре власти главное место.
По каким бы соображениям это ни было сделано, но Центральный комитет отверг резолюцию Президиума. Хрущев сохранил за собой пост первого секретаря. Он продолжил дело, изгнав своих основных оппонентов из состава ЦК и Президиума, назвав их “антипартийной группой”. Он сам сменил Булганина на посту премьер-министра в 1958 г., соединив эту должность с той, которую он уже занимал, — первого секретаря партии. Подобным образом поступил в 1941 г. и Сталин. Маршал Жуков стал полноправным членом Президиума.
Последующее обращение Хрущева со своими поверженными противниками стало своего рода новшеством. Вместо того чтобы арестовать их как “врагов народа” и “агентов империализма”, он назначил их на относительно незначительные, но все же и не унизительные должности: Молотов был отправлен послом в Монголию, а Маленков стал директором электростанции в Сибири. Все они сохранили большую часть привилегий, связанных с высоким положением, в том числе и право на почетную “персональную пенсию”. Возможно, таким образом Хрущев хотел обезопасить свое собственное будущее — ведь и его могло ожидать что-то подобное. Во всяком случае это изменило характер борьбы за власть в верхах — смертоубийство сменилось более или менее приличным, если угодно, даже джентльменским поведением. Это стало ключевым моментом превращения созданной Сталиным бесправной правящей элиты в правящий класс в полном смысле этого слова. С этого момента члены правящего класса могли быть уверены, что, даже впав в политическую немилость, они смогут сохранить привычный уровень жизни, а их дети получат существенные преимущества в борьбе за высокое социальное положение.
Последствия кризиса 1957 г. показали, что в той или иной форме политика десталинизации будет продолжена, несмотря на ее рискованность. Она действительно была расширена и углублена на двадцать втором съезде партии в 1961 г., где состоялось уже публичное развенчание Сталина. В конце съезда тело Сталина было вынесено из Мавзолея, где оно покоилось рядом с Лениным с 1953 г. Волна народного недовольства показала, что новое партийное руководство остро нуждается в новом источнике легитимности, которым можно было бы заменить ту смесь террора и культа личности, которая ее же и подрывала. Как заметил американский политолог Карл Линден, “в своем иконоборчестве Хрущев столкнулся с необходимостью замены поверженных идолов чем-то иным. Сотрясая фундамент, на котором Сталин возвел здание своей власти, он пытался создать основу собственного сооружения”.
Отчасти это было проблемой стиля руководства, и с самого начала хрущевский стиль совершенно отличался от сталинского. По сути дела, оно и руководством-то не было: многие искушенные наблюдатели в то время полагали, что он слишком много говорит, пьет и вообще похож на клоуна. Но это было следствием склонности Хрущева к широким жестам и его общительности. Александр Верт, опытный британский журналист, пишет о нем: “Это был человек совершенно фантастической энергии и жизнелюбия. Он любил разъезжать по стране, до бесконечности выступать на крестьянских митингах и при этом вникать в мельчайшие детали животноводства и растениеводства”. Это очень сильно отличало Хрущева от Сталина, который с начала тридцатых годов не подходил к простому народу ближе, чем на расстояние, отделяющее трибуну Мавзолея от колонн демонстрантов. Хрущев действительно любил общаться с крестьянами и рабочими и был внимателен к их словам, даже если опровергал с горячностью то, что они говорили. Тот же “популизм” заметен в его подходе ко всем политическим проблемам вообще: он старался заменить террор вовлечением масс в политические процессы. Новые подходы получили законченную форму в новой программе партии, вынесенной Хрущевым в 1961 г. на двадцать второй съезд партии. Ее основным признаком стало то, что Хрущев называл “возвращением к ленинским нормам”. Совершенно естественно, что развенчавший Сталина его преемник должен создать нечто вроде культа Ленина. Но не только в этом было дело: в политическом стиле самого Хрущева были черты, действительно сильно напоминавшие Ленина. Прежде всего это относится к тенденции смешивать понятия “партия” и “народ”, а равно и к стремлению навязывать собственные мнения, оставаясь при этом по видимости демократом. Более того, Хрущев был первым советским лидером, который возродил — правда, вполне молчаливо — самый дух утопической и даже полуанархистской работы Ленина “Государство и революция”.
Новая программа партии исходила из предположения, что Советский Союз уже построил социализм и теперь создает “материальную базу коммунизма”. При коммунизме же каждый человек, вне зависимости от своего трудового вклада, мог бы получить от общества все, что ему было нужно. Весьма неразумно — поскольку вообще неосмотрительно указывать точную дату осуществления утопии — программа предполагала достижение этой фазы общественного развития к 1980 г. Соответственно, поскольку социализм уже был построен, не было больше и “диктатуры пролетариата”, а рабочий класс из “правящего” превратился в “ведущий”. По мере продвижения к коммунизму должно исчезнуть и это различие, ибо предполагалось, что все классы сольются воедино.
По этой теории антагонистических классов больше не существовало. Поэтому государство отныне не служило интересам какого-либо определенного класса общества, но стало “общенародным государством, выражающим интересы и волю всего народа в целом”. В полном соответствии с этим положением программа призывала граждан к “активному участию в управлении государством, в руководстве экономическим и культурным развитием, совершенствовании органов государственного управления и в народном контроле над его деятельностью”. В конце концов, как предсказывалось в программе партии, по мере продвижения к коммунизму, “органы государственной власти постепенно превратятся в органы общественного самоуправления”. Совершенно недвусмысленно Хрущев и его последователи давали понять, что движителем этого развития должна быть партия, поскольку программа гласила, что следует способствовать “дальнейшему усилению роли партии как руководящей и ведущей силы советского общества”. Таким образом, отмирание государства в этом смысле означало, что партия заменит его собой и сама станет выразителем воли народа и властителем его судеб.
Это, конечно, далеко не исчерпывающая характеристика деятельности Хрущева. Следует учитывать, что он пытался уйти от сталинского манипулирования идеологией, что делалось не только с целью укрепления власти. Хрущев старался вернуть идеологии кое-что из ее первоначального значения. Он пытался добиться от партийного организма большей чувствительности к мнению по крайней мере своих рядовых членов и в большей мере задействовать партию в управление государством, особенно экономикой.
Знаменательные изменения внес двадцатый съезд и во внутреннюю структуру партии. Прежде всего это касается регулярной ротации партийных работников, то есть члены Центрального комитета не могли занимать свои должности более четырехкратного срока (т.е. шестнадцати лет, в соответствии с принятыми тогда правилами), если только их общепризнанный авторитет не позволял им набрать двух третей голосов при тайном голосовании. Члены Президиума не могли оставаться на своих должностях более трех сроков — в любом случае. На более низких уровнях партийной иерархии сроки были даже еще короче: три срока на республиканском и областном уровне (для областного комитета, избираемого на два года, это означало шесть лет) и два срока на районном и городском уровне (четыре года). Эти сроки были достаточно продолжительны, особенно на высшем уровне, но стали настоящим потрясением для пожизненных партийных деятелей, почувствовавших себя в относительной безопасности после смерти Сталина и уже считавших свои посты пожизненными. Так или иначе, двадцать второй съезд положил начало реформам.
Для того чтобы в большей степени вовлечь партию в процесс производства, Хрущев преобразовал партийные комитеты областного и районного уровня в соответствии с “производственным принципом”, т.е. разделив их на “промышленные” и “сельскохозяйственные”. В результате разделенные промышленные и сельскохозяйственные иерархические структуры повышали роль самого Центрального комитета. Но многие партийные секретари почувствовали себя оскорбленными: одни — потому, что их перевели из городов в провинцию, другие же считали себя специалистами по идеологической работе и вовсе не были в восторге от того, что стали частью экономического управленческого аппарата. Но для всех — почти без исключения — реформа означала интенсификацию труда и ограничение служебных полномочий.
Можно было бы подумать, что реформа повлекла за собой назначение многих новых партийных работников, но на самом деле Хрущев собирался, напротив, сократить их число. Он рассчитывал заменить многих получавших постоянную заработную плату партийных аппаратчиков на добровольцев, которые работали бы безвозмездно. Целью, которую он преследовал при этом, было вовлечение в высшую партийную политику как можно большего числа простых членов партии. И опять это стало оскорблением для большинства постоянных партийных работников, которые рассматривали свою деятельность как в высшей степени специальную — чуть ли не окутанную покровом мистики и ни в коем случае для посторонних недоступную.
Новая концепция взаимоотношений между партией, государством и народом требовала также и переосмысления отношений между законом и обществом. Прежде всего реформы законодательства, начиная с 1950 г.,[24] преследовали две цели: сделать закон более постоянным и предсказуемым, т.е. исключить произвольность его толкования и террор, и вовлечь простой народ в большей степени, чем это было раньше, в законодательный процесс. Разумеется, две эти цели вовсе не всегда и отнюдь не легко было совместить: само собой разумеется, что часто они вступали в прямой конфликт между собой. Более того, поскольку партийное руководство рассчитывало предотвратить возврат к террористическим методам управления, оно вовсе не собиралось лишать себя возможности применения законных методов, необходимых для сохранения монополии на власть. По этим причинам имела место некоторая напряженность и двусмысленность реформы законодательства.
Наиболее важным было новое уголовное законодательство, обнародованное в декабре 1958 г. Его основным принципом стало то, что гражданин мог быть осужден только законным судом и только на основании определенной статьи уголовного кодекса. Таким образом, военные и чрезвычайные трибуналы отныне не рассматривали обычные гражданские и уголовные дела. Приговор теперь не мог быть вынесен на основании таких смутных понятий, как “враг народа” и “контрреволюционная деятельность”. Никто не мог быть осужден на основании принадлежности к какой-либо социальной группе или как родственник осужденного. Преступные “намерения”, “аналогичные” тем, что предусматривались статьями уголовного кодекса, также не могли быть основанием для вынесения приговора. Человека теперь нельзя было осудить исключительно за его убеждения (что сплошь и рядом происходило в сталинских судах), но требовались доказательства преступных действий, это устанавливалось судом. Сроки наказания были резко сокращены — максимальный составлял теперь десять лет (вместо двадцати пяти). Смертная казнь предусматривалась только за государственную измену.
Для того чтобы нормы законности охватили как можно больше простых людей, был восстановлен институт 1920-х гг. — “товарищеские суды”. Такие суды могли созываться местными советами, профсоюзными организациями и домовыми комитетами (они управляли большими жилыми комплексами) для разбора дел о мелких правонарушениях. Такие суды состояли из трех членов, которые в каждом случае набирались из пятидесяти заседателей товарищеских судов, переизбиравшихся ежегодно. Товарищеские суды не имели полномочий выносить приговоры о тюремном заключении, но могли назначать штрафы до пятидесяти рублей и выносить приговоры об исправительных работах по месту службы. Они также могли рекомендовать понижение в должности и увольнение с работы или выселение с занимаемой жилплощади.
В газетной кампании, которая сопровождала введение товарищеских судов, подчеркивалось, что со временем они должны будут заменить собой обычные суды, что происходило бы в рамках общего движения к “самоуправлению”. В прессе того времени можно было встретить утверждения и рассуждения в подобном роде: “Разве не может советский народ сам разобраться с нарушителями социалистического правопорядка? Конечно, может. Наша общественность подготовлена и оснащена для этого не хуже милиции, судов и прокуратуры! Самой важной в этом смысле является профилактическая и просветительная работа”. Началась кампания по юридическому просвещению общественности, для чего было использовано общество “Знание”, организовывавшее лекции и выставки. Все это сопровождалось кампанией против прогульщиков, жуликов, хулиганов и пьяниц: на заводах и даже на городских улицах появились плакаты с фотографиями правонарушителей, сопровождавшиеся надписями вроде: “Они позорят наш город!”
Опыт работы товарищеских судов показал, что они прекрасно подходят для сведения личных счетов и мелкой мести и на работе, и в своем жилом массиве. Поэтому они постепенно лишились доверия со стороны официальных юридических органов. Их стали применять все реже, не говоря уж о постепенной замене обычных судов.
Да и власти действовали вполне двусмысленно, применяя ими же утвержденные законы. Прекрасным примером тому может послужить законодательство против “тунеядцев”, в некоторых союзных республиках принятое уже в 1957 г. Оно было направлено против тех, кто официально не состоял на государственной службе и соответственно регулярной заработной платы не получал. Как и законы против бродяг в Англии шестнадцатого века, это законодательство можно было обратить против любого, кто вызывал недовольство властей: не составляло особого труда выгнать человека с работы и сделать невозможным его поступление на любую другую. Однако юристы отвергали расплывчатые и неопределенные фразы вроде “существование на нетрудовые доходы” или “работа для вида”. Словоупотребление ужесточилось, но законы существовали все же в кодифицированном виде. Самым примечательным был случай осуждения молодого ленинградского поэта Иосифа Бродского в феврале 1964 г.: поскольку он не был членом Союза писателей, суд отказался признать его переводы трудовой деятельностью.
Ясно, что и сам Хрущев сомневался относительно принятых под его эгидой законов. В 1961 г. он восстановил смертную казнь за широкий набор экономических преступлений — это могло означать и подпольное производство, и торговлю, и валютные операции в широких масштабах. Вообще это показывало, насколько советское руководство было озабочено в то время расцветом черного рынка. Практически все профессиональные юристы восстали против введения смертной казни, но их голос не возымел никаких последствий. Более того, Хрущев вознамерился задним числом применить этот закон к двум известнейшим валютчикам и спекулянтам золотом — Рокотову и Файбишенко. Они незаконными способами сколотили состояние около двух миллионов рублей и уже были осуждены. Рассказывают, что генеральный прокурор Р. А. Руденко протестовал против придания в данном случае закону обратной силы, считая, что это было бы “нарушением социалистической законности”. По слухам, Хрущев тогда спросил у него: “Что для тебя важнее: твоя законность или социализм?” Эти двое были расстреляны. Нет более яркого примера того, что политика все еще превалировала над законностью.
Но все же простые граждане в результате кампании борьбы за “социалистическую законность” стали лучше осознавать свои права. Несомненно, что теперь закон защищал их лучше, чем при Сталине. Нет сомнений и в том, что теперь и закон, и общественные нравы исключали террор как средство консолидации общества. Все это сделало манипулирование законом для властей затруднительным — подробнее мы поговорим об этом в 14-й главе.
В своей социальной политике Хрущев пытался заработать политические очки. Он старался направить энергию народа на производство, избавиться от тех крайних форм насилия, что применялись при Сталине, и хоть как-то смягчить ту абсолютную бедность, которая была до 1953 г. нормой существования. Так, например, уголовная ответственность более не угрожала рабочим за прогулы и добровольное увольнение с работы, т.е. они обрели большую степень свободы в поисках подходящих для них условий труда и оплаты. Были значительно усилены и меры социальной защиты населения: в стране, где после войны осталось так много инвалидов, сирот и полусирот, это было особенно важно.
Страшная жилищная проблема также, по крайней мере, начала решаться. С середины 1950-х гг. большинство советских городов было окружено лесом башенных кранов и морем строительных площадок, где возводились блочные дома. Это давало людям надежду когда-нибудь вырваться из чудовищной скученности коммуналок. Между 1955 и 1964 гг. национальный жилищный фонд вырос почти в два раза — с 640 до 1184 млн. кв.м. Кроме той жилплощади, что строилась на средства местных предприятий и советов, была и та, что возводилась на деньги рядовых граждан, которые теперь получили право вступать в жилищные кооперативы. При этом следовало внести сумму, составляющую 15–30% стоимости жилья, после чего, уже вселившись в квартиру, люди платили оставшуюся часть при фантастически низкой ставке в 0,5%. Люди с высшим образованием могли легче, чем простые рабочие, выплатить вступительный взнос. К тому же кооперативы часто организовывались профессиональными ассоциациями того или иного рода. Таким образом, обладание квартирой в кооперативном доме стало в некотором смысле знаком промежуточного социального положения — между привилегированной элитой, которой кооперативы не были нужны, и простыми рабочими, которые в смысле жилья зависели от работодателей или местных советов. Советское общество стало расслаиваться и приобретать новые измерения.
В сфере образования также были смягчены наиболее резкие формы неравенства благодаря решению отменить плату за высшее и среднее образование. Это помогало детям рабочих и крестьян более уверенно продвигаться по социальной лестнице. Хрущев собирался пойти даже еще дальше, изменив саму основу среднего образования: предполагалось упразднить старшие классы средней школы вообще, так что в пятнадцать лет все школьники должны были заняться физическим трудом. Те, кто хотел продолжить свое образование, должны учиться в вечерних школах, и через два года, пройдя практическую подготовку, получить право поступать в высшие учебные заведения. Таким образом Хрущев рассчитывал свести на нет те преимущества, которые от рождения получали дети лиц. с высшим образованием, и побудить как можно большее число молодых людей избирать квалифицированные рабочие специальности — в этих профессиях экономика нуждалась особенно остро.
Очень интересно, что в этом вопросе Хрущев до логического конца не дошел. Это случилось потому, что он впервые столкнулся с оппозицией тех, кто первоначально его поддерживал. В советском обществе, где личная собственность была минимальной, добиться привилегий и высокого общественного положения для детей проще всего было, дав им хорошее образование. Реформы, которые Хрущев предполагал провести, делали эту задачу более сложной, поскольку процесс обучения прерывался, а школу и институт разделял тигель, который сплавлял все социальные классы в одно целое. Кроме того, университетские преподаватели, особенно те, кто занимался наиболее необходимыми в тот момент научными дисциплинами, были уверены, что студенты получат недостаточную предварительную подготовку и к тому же утратят навыки регулярных занятий. Да и директора предприятий не были в восторге от перспективы получить лишнюю рабочую силу, ничего не умеющую и часто неуправляемую.
[24] Очевидная ошибка автора: некоторые изменения законодательства начались после XX съезда КПСС. — Прим. ред.