В 1945 г. Советский Союз представлял собой победоносную, но полностью разрушенную страну. Для того чтобы выиграть величайшую в истории войну, пришлось понести потери, которые превышали потери врага — и вообще потери любой нации в любой войне. По последним подсчетам, потери в ходе военных действий составили 7,5 млн. человек, потери среди мирного населения — 6–8 млн. человек; в конце 1939 г. население СССР насчитывало 194,1 млн.; в 1950-м — 178,5 млн., и это с учетом недавно аннексированных территорий в Прибалтике, Закарпатье (отобранном у Чехословакии в 1945 г.) и Молдавии (отнятой у Румынии в 1940 г.). К военным потерям следует добавить смертность в лагерях, которые во время войны продолжали вовсю функционировать, осуществляя авральное строительство, лесоповал и горные работы в колоссальных, порожденных требованиями военного времени масштабах. Питание заключенных тогда, может быть, еще меньше соответствовало физическим потребностям человека, чем в мирное время. Всего между 1941 и 1945 гг. преждевременная смерть настигла около 20–25 млн. граждан СССР.
Разумеется, наиболее велики были потери среди мужского населения. Сокращение численности мужчин 1910–1925 гг. рождения было ужасающим и вызвало постоянные диспропорции в демографической структуре страны. Очень много женщин той же возрастной группы остались без мужей. При этом они часто были матерями-одиночками, продолжавшими в то же время трудиться на предприятиях переведенной на военные рельсы экономики, остро нуждавшейся в рабочих руках. Так, по переписи 1959 г. на 1000 женщин в возрасте от тридцати пяти до сорока четырех лет приходилось только 633 мужчины. Результатом стало резкое падение рождаемости в 1940-х гг., и война была здесь не единственной причиной — эта тенденция, хоть и в более мягкой форме, продолжала существовать вплоть до 1970-х гг.
Украина, Белоруссия и большая часть Европейской России были разрушены, около 25 млн. человек остались без крова. Они подселялись к родственникам, которые и без того существовали в условиях ужасной скученности, жили даже в холодных землянках, вырытых среди городских развалин. Экономика была и перекошена, и полностью истощена. Производство зерна упало на две трети — по крайней мере именно такая цифра фигурирует в официальных отчетах. В промышленности наблюдался рост производства только той продукции, которая непосредственно шла на военные нужды, а производство товаров народного потребления и того, что было необходимо для послевоенного восстановления народного хозяйства, находилось на очень низком уровне. Стали выплавлялось 12,3 млн. тонн (против 18,3 млн. в 1940 г.); нефти добывали 19,4 млн. т. (31,1 млн.т.); цемента производилось 1,8 млн. т. (5,7 млн.т.); шерстяных тканей — 53,6 млн. метров (119,7 млн.м.); кожаной обуви — 53,6 млн. пар (211 млн.). Жилищное строительство и ремонт старых зданий вообще не велись, и это несмотря на огромную миграцию населения. По свидетельству Анатолия Федосеева, даже в Новосибирске, расположенном далеко от фронта, многие рабочие жили в трущобах на окраинах, в лачугах из ржавых кусков железа, досок, картонных ящиков, проволоки, стекла и земли.
Кроме жилья, люди прежде всего нуждаются в пище. Как мы видели, правительство сквозь пальцы смотрело на рост частного сельскохозяйственного производства и рынка продовольствия во время войны, поскольку существовала необходимость предотвратить массовый голод. Потому многие крестьяне надеялись, что колхозы будут распущены или по крайней мере сфера их влияния будет ограничена системой “звеньев”. Член Политбюро А. А. Андреев, курировавший сельское хозяйство, насколько известно, выступал за широкое распространение “звеньев” как основы системы коллективного земледелия. Той же точки зрения придерживался и Н. А. Вознесенский, председатель Госплана военных лет. Он даже советовал поощрять обработку крестьянами приусадебных участков и предполагал создание сети государственной розничной торговли произведенными частниками продуктами.
Такая политика означала бы некоторую реабилитацию НЭПа со всеми вытекающими отсюда последствиями, столь нежелательными для многих членов партии. Во всяком случае сам Сталин не собирался даже обдумывать эти меры. Напротив, постановление, появившееся в сентябре 1946 г., возвращало все земли, занятые частными лицами, обратно в колхозы. Таким образом, многие крестьяне, которые частным образом при попустительстве властей обрабатывали во время войны колхозные поля, теперь должны были сдать то, что они использовали ради собственной выгоды. Движение в сторону приватизации было остановлено, и центр тяжести государственной политики вновь переместился в сторону производственных планов и принудительных государственных заготовок. Это была плата за обвальное понижение цен. Цена картошки, например, не покрывала даже стоимости ее транспортировки из деревни в город. Поэтому колхозы иногда совершали совершенно нелепые вещи — они покупали яйца, овощи и молоко, предназначенные для выполнения их обязательств перед государством, на рынке, поскольку это было выгоднее, чем сдавать собственные продукты. В то же время выросли налоги на частные земельные участки, и председателям колхозов запретили выдавать колхозный инвентарь — плуги, сельскохозяйственные орудия, фураж — для нужд частных хозяйств. Даже раздобыть сена для коровы стало проблемой, требующей много времени и сил.
В дополнение к этим мерам в 1950 г. в “Правде” была осуждена система “звеньев”, заменивших собой привычные с конца. тридцатых годов “бригады”. Поводом для осуждения послужило то, что “звенья” препятствуют механизации сельского хозяйства. Андреев покаялся в том, что ошибался, рекомендуя вводить “звенья”, и полностью отрекся от намерения повсеместного их создания. Надзор над процессом сельскохозяйственного производства совершенно недвусмысленно стал снова обязанностью машинно-тракторных станций (МТС) и их партийных организаций. МТС опять стали распределять плановые задания, выполнять механизированные работы и взимать за них плату натурой, производя принудительные заготовки. К тому же колхозы были сильно укрупнены, предлогом к этому стала задача облегчить процесс механизации сельского хозяйства. На деле же эта мера упрощала контроль со стороны МТС и сельских партийных организаций. За два года количество колхозов сократилось с 250000 до 97000. В духе индустриализации, характерном для; этих перемен, некоторые были преобразованы в совхозы, или советские хозяйства, обычно специализировавшиеся на каком-то виде продукции. Работники совхозов получали регулярную заработную плату, наподобие промышленных рабочих.
Результаты завинчивания гаек были разрушительны. В то время острой нехватки продуктов питания, сельское хозяйство по своей продуктивности лишь едва покрыло уровень военных лет. В 1946 г. на Украине разразилась засуха, но государственные планы заготовок не были ни на йоту снижены. Как и в 1933 г., государство отняло у крестьян все запасы. Как и тогда, по мере необходимости применялась сила. Один председатель колхоза писал тогда Хрущеву, бывшему первым секретарем Украинской коммунистической партии: “Мы сдали государству нашу норму. Но мы отдали все. У нас самих ничего не осталось. Мы уверены, что партия и государство не забудут о нас и пришлют нам помощь”. Увы, надежды его были тщетны: крестьянам предоставили возможность умирать с голода. В деревнях отмечались случаи людоедства, но, разумеется, не в печати, которая держала голод в секрете и рассказывала сказки о счастливой жизни колхозников, в изобилии имеющих молочных поросят и красное вино. Когда Хрущев, одолеваемый дурными предчувствиями, все же решился доложить Сталину о реальном положении дел, тот грубо отказал в помощи и начал высмеивать Хрущева: “Ты легковер! Они тебя обманывают! Они понимают, что разбудят твои сентименты, потому и сообщают о таких вещах”. Вследствие этого Хрущева на время сменил более жесткий Каганович.
Зерновое сельское хозяйство очень медленно выбиралось из той пропасти, в которой оказалось в послевоенные годы. Даже в относительно благоприятном 1952 г. оно все еще не достигло уровня производства 1940 г., а продуктивность одного гектара была ниже, чем в 1913 г. Потому похвальба Маленкова о том, что страна решила зерновую проблему, прозвучавшая на состоявшемся в том году XIX съезде, не имела под собой никаких реальных оснований. В других сферах сельскохозяйственного производства положение было еще хуже. Даже в 1953 г. в Советском Союзе скота имелось меньше, чем в 1916-м, а население, которое нужно было кормить, выросло с тех пор на 30–40 млн. человек, при этом процент городского населения значительно вырос. Молоко и молочные продукты были доступны только в крупных городах, снабжавшихся лучше, да и то с перебоями. Продукция приусадебных участков, вопреки официальным запретам, стала основной поддержкой и для горожан, и для реального дохода крестьянства. В 1952 г. на таких участках, занимавших 1–2% земель, производилась едва ли не половина овощей, больше двух третей мяса, молока и картофеля и около девяти десятых яиц.
И на частных, и на коллективных землях основную рабочую силу составляли женщины. Многие уцелевшие на войне мужчины, сохранившие работоспособность, сделали все для того, чтобы не возвращаться обратно в деревни, ведущие нищенское и безнадежное существование. От чего они бежали, видно на примере статистики доходов колхозов. Один трудодень приносил колхознику один рубль или меньше — это меньше одной тридцатой стоимости килограмма черного хлеба или ста граммов сахара на рынке тех лет. Алек Ноув подсчитал, что среднему колхознику надо было работать год, чтобы он смог купить самый дешевый костюм.
Подавленное состояние духа и политические взгляды, явившиеся следствием этой нищеты, прекрасно описаны Федором Абрамовым в его романе, посвященном жизни отдаленных северных деревень. Там рассказывается, как в 1951-м секретарь райкома приехал навестить председателя колхоза и его жену, которая практически управляла колхозом, пока муж был на[21] фронте. Она жалуется, что вот уже шесть лет прошло после войны, но люди по-прежнему голодают, а государство по-прежнему требует все больше и больше. Тогда секретарь райкома упрекает председателя в том, что тот “плохой хозяин”, на что председатель дает ему следующую отповедь:
“Я хозяин? Ну-ну! Видал ты такого хозяина, который за одиннадцать копеек валенки продает, а они ему, эти валенки, обошлись в рубль двадцать? А у меня молоко забирают — так, за одиннадцать копеек, а мне оно стоит все два рубля.
— А кто у тебя забирает-то? Государство?
Ты меня на слове не имай! — Лукашин рывком вскинул голову. — Ну и государство! Ленин после той, гражданской, войны как сказал? Надо, говорит, правильные отношения с деревней установить, не забирать у крестьянина все подряд… К примеру меня взять… хозяина… Я ведь только и знаю, что кнутом размахиваю. Потому что, кроме кнута и глотки, у меня ничего нет. А надо бы овсецом, овсецом лошадку подгонять…”
Секретарю райкома не оставалось ничего другого, как только согласиться с председателем. Потом оба решили, что было бы лучше, если бы оба они забыли об этом разговоре. И хотя говорились такие вещи шепотом, были среди партийных работников и сельских начальников такие, кто ждал перемен и готов был с радостью приветствовать того, кто смог бы эти перемены начать.
Жизнь в городах была немногим лучше. Даже те, кто был достаточно состоятелен для того, чтобы не жить в землянках, бараках и времянках, страдали от тягот жизни. За исключением самой высшей элиты, большинство населения жило в коммунальных квартирах, где на семью, как правило, приходилось по одной комнате, а кухня, ванная комната и туалет были общими. Иногда комнаты не имели перегородок, и разные семьи отделялись друг от друга лишь простынями, свешивавшимися с потолка. Историк Александр Некрич лично знал случай, когда в одной комнате жили три семьи общей численностью тринадцать человек. Комната была площадью двадцать квадратных метров. В ней стояло семь кроватей: шестеро “лишних” спали на полу. Может быть, этот случай и был исключительным, но обстоятельства говорят о том, что не они одни оказались в подобном положении: (несмотря на регулярные заявления в местный совет, этих людей расселили только в начале шестидесятых годов. Сталин предпочитал строить огромные помпезные здания, где размещались старые министерства, раздувавшие свой штат, и новые, количество которых увеличивалось (министерства заменили собой наркоматы — еще один пример возврата к старой лексике).
Условия жизни ухудшились еще больше в результате решения правительства в 1946 г. отменить многоступенчатую систему платежей, существовавшую во время войны и позволявшую рабочим покупать продукты питания по доступным ценам. Розничные цены на все товары были установлены почти на уровне свободного рынка: другими словами, правительство переложило на граждан все тяготы, порожденные нехватками военного времени. В результате цена килограмма черного хлеба выросла с 1 рубля до 3 р. 40 коп., килограмма сахара с 5 р. до 15 р. 50 коп. Затем, в 1947 г., были отменены продовольственные карточки (раньше, чем во всех странах, участвовавших во второй мировой войне) и проведена денежная реформа. Целью ее стало присвоение пораженных инфляцией денег, накопленных в результате операций на черном рынке, а равно и тех, что были скоплены крестьянами благодаря частной торговле. Все небольшие вклады в государственные банки, до 3000 рублей, обменивались на новые деньги один к одному. Более крупные сбережения обменивались менее выгодно, а наличные деньги — в пропорции один к десяти. Таким образом те деньги, которые крестьяне, уголовники и дельцы черного рынка хранили в кубышке, внезапно обесценились. Даже о государственных облигациях военного времени было объявлено, что их новая цена составляет только треть номинала. В указе по этому поводу было сказано: “следует принимать во внимание тот факт, что во время войны на займы жертвовались обесцененные деньги. Таким образом государство просто списало свои долги и обезопасило себя от инфляции — за счет благосостояния всего народа.
Вскоре после этого цена на хлеб была немного опущена — с 3 р. 40 коп. до 3 р. Это стало первым в систематическом снижении цен на продовольствие, что вело к некоторому улучшению уровня жизни в городах с 1948 по 1954 гг. Как мы видели, платой за это была нищета колхозников. Тем временем реальная заработная плата в городах впервые начала превышать тот уровень, на котором была заморожена в 1928 г.
Четвертый пятилетний план, начатый Н. А. Вознесенским в 1946 г., предусматривал быстрый рост всех отраслей экономики. Законы военного времени были отменены, и потому рабочая сила направлялась по желанию плановиков в любой сектор экономики. В то же время продолжали оставаться в силе драконовские наказания за опоздания на работу, прогулы, пьянство и т.д. На практике плановые задания выполняла только тяжелая промышленность. К 1950 г. был превышен довоенный уровень в производстве чугуна, стали, угля, нефти, электроэнергии и цемента. Наконец, в 1950 г. тракторов было выпущено в три раза больше, чем в 1940 г. Это действительно выдающееся достижение послевоенного восстановительного периода помогает объяснить причины возрождения сельского хозяйства, которое началось несколько позже. Эти цифры подчас объясняются тем, что многие предприятия возводились заново, на месте старых, эвакуированных в 1941 г. Последние же по-прежнему выпускали продукцию на Урале и в Сибири — к неудовольствию рабочих, которые надеялись вернуться домой.
В области потребительских товаров, жилищного строительства, услуг и, как мы видели, сельского хозяйства, план в целом выполнен не был. Капиталовложений туда было направлено гораздо меньше, да и значение им придавалось гораздо меньшее, чем тяжелой промышленности. Таким образом, та модель, которая была избрана для послевоенного возрождения экономики, отбрасывала страну к тридцатым годам, и это несмотря на то, Что слабые стороны экономики война выявила полностью. Технологические достижения военного времени, вроде пластмасс и синтетической химии, не были освоены и развиты промышленностью. Необыкновенно разросшиеся министерства, располагавшие несравненно большими ресурсами, в зародыше душили всякую инициативу. Враждебность к иностранному влиянию, возникшая после окончания программы ленд-лиза, усугубила ее невосприимчивость к новациям. Начинало казаться, что плановая экономика обладает структурой, не поддающейся изменениям и бесчувственной и к нуждам потребителя, и к техническим достижениям. В то же время она блестяще проявляла себя в тяжелой промышленности.
После войны те слои общества, которые в результате войны получили власть и повысили свой социальный статус, сделали все, чтобы упрочить свои позиции. Как человек, любивший управлять без посторонней помощи, Сталин, чтобы как-то компенсировать последствия его плохо продуманной дипломатии, сдал несколько важных фигур. Он создал относительно независимое положение для офицерского корпуса, службы безопасности и государственного аппарата — и все это за счет партии. Последняя лишилась многих своих функций по моральной мобилизации масс и их организации в пользу Государственного комитета обороны, армейского командования и основных промышленных наркоматов. Действительно, многие партийные секретари (и прежде всего в районах, не бывших в оккупации) стали более самоуверенны и развили своего рода esprit de corps[22], в их положении нелишний. Но низшие звенья партии тонули в массе плохо подобранных и подготовленных новых членов, чья дисциплина оставляла желать лучшего, да и идеология была далека от былой твердости. Вообще идеология после войны стала делом деликатным: чистота ее замутилась от проникновения националистических элементов, которые многим пропагандистам были отвратительны. К тому же война вывела “двоемыслие” советских граждан из состояния шаткого равновесия. В суровейших условия идеалы, впитанные ими до мозга костей, были проверены практикой. Кроме того, они видели, как на эти суровые условия реагировали их вожди. Люди побывали за границей и потому могли сравнить жизнь в Советском Союзе с бытом других стран. Насколько опасным считала это служба безопасности, видно из ее отношения к бывшим военнопленным и тем, кто некоторое время жил за границей. Они подвергались суровым допросам, и многие на долгие сроки отправлялись в лагеря. В некоторых случаях НКВД пренебрегал даже и этими формальностями и просто расстреливал репатриантов в портах сразу же после того, как они сходили на берег.
Иностранные журналисты, присутствовавшие на пресс-конференции, данной маршалом Жуковым в июне 1945 г. в Берлине, отметили, что из слов маршала явствовало: победы Красной Армии — это его заслуга, а о Сталине он вспомнил “слишком поздно”. Такая самонадеянность не прошла мимо внимания Сталина, и он вскоре отправил Жукова в относительно второстепенный Одесский военный округ, сместив его со всех постов. Было сделано все для того, чтобы восстановить значение и внешнюю дисциплину партии в ее отношениях с армией. С июня 1946 г. право “выборов” (т.е. назначения) партийных секретарей в армейских частях было отобрано у командования вооруженными силами и вновь вернулось партийной иерархии. И хоть система политических комиссаров не была воссоздана, офицеры должны были повышать уровень своей политической подготовки в специальных школах, созданных в 1947 г. Другими словами, хоть особое положение военных было теперь стабильным, партия приступила к выполнению мероприятий, которые должны были сделать самих офицеров более “партийномыслящими”.
Прием в партию стал заметно строже уже в октябре 1944 г. Как и до 1941 г., от кандидатов требовались рекомендации старых членов партии. Им предстояло пройти продолжительный кандидатский срок, прежде чем они могли стать полноправными членами партии — во время войны эта практика вышла из употребления. В результате число новых членов сразу же резко сократилось, а партийные организации испытывали меньшее влияние со стороны сырых, неподготовленных новичков.
На высших партийных уровнях теперь стали уделять больше внимания формальной подготовке, которая стала необходимым условием продвижения по службе. Постановлением Центрального комитета от 2 августа 1946 г. была создана сеть высших партийных школ. Они имелись в столицах всех союзных республик и в двадцати пяти областных центрах Украины и России. Там секретари, инструкторы и пропагандисты районного уровня проходили двухгодичную подготовку. Способные выпускники могли продолжить свой рост, поступив в престижную Высшую партийную школу при Центральном комитете в Москве. На самом высшем уровне в то же время была создана Академия общественных наук, призванная восполнить недостаток исследователей и преподавателей в высших партийных школах, возникший после упразднения Института красной профессуры. Таким образом, окончательно сложилась “табель о рангах” служебного продвижения партийных “кадров” — выскочкам в кожаных куртках, столь характерным для двадцатых годов, уже не было места в мире, где царили протокол и формальные дипломы.
Руководящие органы партии также начали после войны новую жизнь. ГКО был упразднен в сентябре 1945 г., и потому Политбюро стало регулярно проводить свои заседания. Центральный комитет также перестал быть почти лишним органом, каковым он являлся во время войны, и избрал новый Секретариат и Оргбюро. Однако съезд партии не собирался вплоть до 1952 г.
Литература и искусство во время войны познали некоторую свободу от ежедневного вмешательства партии в свои дела. Естественно, большинство писателей и художников надеялись, что победоносная нация сможет позволить себе подобные послабления и в будущем. Однако Центральный комитет думал иначе. Возобновление жесткого контроля со стороны партии ознаменовалось в августе 1946 г. постановлением ЦК по поводу литературных журналов “Звезда” и “Ленинград”, где они осуждались за “низкопоклонство перед Западом”. Примечательно, что оба журнала издавались в Ленинграде, городе, который у Сталина вызывал наибольшее недоверие. Особыми объектами критики партийный куратор культуры Андрей Жданов избрал двух ленинградских писателей. Один их них, сатирик Михаил Зощенко, опубликовал рассказ о маленькой обезьяне, которая сбежала из зоопарка, провела день на воле, наблюдая жизнь в Стране Советов, и нашла ее столь непривлекательной, что сама вернулась в клетку. Жданов обвинил Зощенко в проповеди “гнилой безыдейности”, вульгарности и аполитичности, которые сбивают молодое поколение с истинного пути и “отравляют его сознание”. По мнению Жданова, Зощенко не интересовался трудовой жизнью советского народа, его героизмом и высокими моральными и общественными качествами. Другой мишенью нападок Жданова стала Анна Ахматова, чью глубоко личную лирическую поэзию, наполненную любовными переживаниями (и почти не публиковавшуюся в тридцатых годах), Жданов заклеймил как исполненную духом “пессимизма, декаданса… и буржуазно-аристократического эстетизма”.
Все это показывало, что партия опять идентифицирует себя с литературой высоких (но надуманных) моральных принципов, героических отношений, коллективизма и идеализации советской действительности, воссозданной в “ее революционном развитии”. Понимать все это следует в том смысле, что жизнь нужно изображать не такой, какая она есть, но какой она должна быть. Помимо этого помпезного оптимизма, другая тема получила распространение едва ли даже не большее: превосходство всего советского или русского (даже дореволюционного) над всем иностранным. Утверждалось, что все действительно прогрессивное появилось в России, и все это замечательным образом уживалось с очень сильными опасениями по поводу возможной привлекательности иностранных, прежде всего западных, идей для советских граждан.
В опусах, посвященных непосредственно жизни советского общества, теперь с трескучей навязчивостью надо было утверждать догму о руководящей роли партии, тем более потому, что она была поколеблена во время войны. Александр Фадеев, первый секретарь Союза писателей и человек во всех отношениях верноподданный, опубликовал в 1945 г. роман “Молодая гвардия”, где описывалась борьба группы молодых партизан в Донбассе против немцев. Последовал официальный упрек в том, что Фадеев не показал в своем произведении, как партия подготовила и организовала это сопротивление. Писателю пришлось переписать роман полностью. Вторая версия была опубликована в 1951 г. Она интересна тем, что хорошо показывает ценности и символы сталинистского общества. Роман глубоко консервативен, иерархичен и патриархален. Автор уверяет читателя, что героические традиции красных эпохи гражданской войны были переданы партией наследникам времен Великой Отечественной. В то же время в романе провозглашается первостепенная ценность сыновней любви и преданности русской земле. Действие романа происходит в Донбассе, но нет никаких описаний работы шахтеров или вообще каких-либо описаний трудовых процессов. Многие сцены разворачиваются как бы вопреки естественному окружению, обрисованному в пасторальных тонах. Таковы были ценности, заботливо взращиваемые партийными лидерами после войны.
Нечто похожее внедрялось и в другие виды искусства, а равно в науку и образование. Театры были тщательно прочесаны, и все пьесы западных авторов изъяты из репертуара, поскольку они “отравляли сознание советского народа враждебной идеологией”. Знаменитый кинорежиссер Сергей Эйзенштейн был осужден за недостаточно героическое изображение Ивана Грозного и его службы безопасности, бывшей одновременно и армией, и полицией, — опричнины. Параллель со Сталиным и НКВД была слишком очевидна, хотя прямо это никак не высказывалось. Столь же очевидно до сознания зрителя доводилось, что отныне русские цари, особенно те, кто был наиболее жесток и деспотичен, считаются “хорошими”. Музыка Шостаковича, Прокофьева и других ведущих композиторов подверглась нападкам за то, что не содержала ничего, кроме диссонансов, — в ней не было ни единой мелодии, которую мог бы насвистывать простой рабочий.
Общественные науки снова были жестко подчинены партии. Вышинский, церемониймейстер показательных судебных процессов тридцатых годов, снизошел до того, что в Институте права лично прочитал четырехчасовую лекцию об опасности недооценки роли государства как оружия в руках пролетариата (на всякий случай в лекции было несколько неуместных замечаний об “отмирании государства”). Директор института был смещен. Прошли специальные публичные заседания ученого совета, где людей обвиняли в “безродном космополитизме” и “преклонении перед буржуазными авторитетами”. Жертвами кампании стали многие евреи, среди которых оказался и профессор Гурвич, один из авторов конституции 1936 г. Это была и финальная кампания против “буржуазных специалистов”, и простое сведение личных счетов. Каждый сотрудник института мог встать и обвинить любого из своих коллег: если это случалось, то защищаться не было никакой возможности. Даже если жертва начинала каяться и заниматься “самокритикой”, этого было недостаточно для того, чтобы избежать увольнения.
В лингвистике теории академика Марра сохраняли влияние много лет. Они хорошо подходили классическому марксизму, поскольку Марр утверждал, что все языки восходят к единому праязыку, и по мере экономического и политического развития вновь сольются в единый язык международного пролетариата. Но первобытный интернационализм, однако, не подходил к послевоенным настроениям Сталина. В 1950 г. Сталин пришел к выводу, что только русский, и никакой другой, достоин быть единым языком пролетариата, и лично написал статью, где осуждал теорию Марра как “ненаучную и антимарксистскую”. Позиция же самого Сталина едва ли была марксистской в большей степени, чем теория Марра, поскольку он утверждал, что язык имманентно присущ национальной культуре, и намекал, что он не непроницаем для влияний со стороны социальных изменений. Как бы то ни было, но новая авторитарная доктрина вскоре стала пусковым механизмом, посредством которого лжецы и завистники начали против коллег кампанию увольнений и чисток. Надежда Мандельштам, которая в это время работала в провинциальном педагогическом институте, описала, как однажды вечером ее вытащили из постели и заставили явиться на специальное собрание их факультета. Там она увидела, что ее сотрудницы-женщины нарядились по этому случаю в свои лучшие платья. Они поносили ее за “недостаточное внимание” к “выдающемуся учению товарища Сталина о языке”, приверженности марристской доктрине, преследование талантливой молодежи среди преподавателей и завышение требований на экзаменах. Ей дали две недели на то, чтобы сдать дела, и уволили из института.
[21] Esprit de corps (фр.) — корпоративный дух. — Прим. пер.
[22] Ни в докладе Лысенко, ни в его заключительном слове, ни в постановлении знаменитой сессии ВАСХНИЛ 1948 г. нет точного соответствия этим словам, хотя они, несомненно, близки по духу этим документам. Возможно, цитата заимствована из какого-либо третьего источника или является следствием двойного перевода. — Прим. пер.