В сильно разбавленном виде хрущевские предложения получили законодательное оформление в 1958 г. Однако, они никогда не выполнялись целиком, даже будучи сильно урезанными. В 1965 г. они вообще были отменены, не прибавив сколько-нибудь заметного количества квалифицированных рабочих на производстве и не изменив социального состава студентов университетов. Пожалуй, в последние годы при Хрущеве развитие системы высшего образования пошло даже в противоположном направлении: начали бурно развиваться специализированные школы, где углубленно изучались иностранные языки, некоторые науки, математика, балет и искусства. Эти предметы были избраны по той причине, что действительно хорошие специалисты в этих областях получались только тогда, когда начинали овладевать своей будущей профессией с раннего возраста. Поступить в специальные школы можно было в десяти-одиннадцатилетнем возрасте, выдержав экзамены. Поскольку образование, полученное в подобных школах, открывало возможность добиться впоследствии блестящих успехов на профессиональном поприще, они сделались чрезвычайно популярны. “Зубрежка” перед вступительными экзаменами стала характерной чертой жизни детей, чьи родители имели высшее образование, и взятка вскоре стала обычным способом, которым представители элиты обеспечивали своим отпрыскам хороший старт для дальнейшей карьеры.
В целом после войны советская система образования, несомненно, и в количественном, и в качественном отношении добилась блестящих успехов, что является одним из самых замечательных достижений советского общества. Число студентов высших учебных заведений выросло с 1,25 млн. в 1950–51 гг. до 2,4 млн. в 1960–61 гг., и до 3,6 млн. в 1964–65 гг. Устойчиво развивалась и система среднего образования: цель обеспечения десяти-одиннадцатилетним образованием всех лиц, достигших семнадцати-восемнадцати лет, была осуществлена к середине семидесятых годов. Тяга простых людей к образованию была весьма сильна, поскольку наиболее талантливые мужчины и женщины стремились получить образование, видя в нем средство сделать карьеру. Это вполне соответствовало общественным потребностям. Парадоксальным образом наибольший прогресс был достигнут именно в тех областях, которым Хрущев уделял наименьшее внимание, — в традиционном академическом образовании в городских школах, институтах и университетах. Лучшие советские ученые соответствуют самым высоким международным требованиям, и каждый год высшие учебные заведения выпускают людей с прекрасной профессиональной подготовкой. Политическое образование по-прежнему никуда не исчезло, однако большинство студентов считают его неизбежным злом и основное время тратят на другие дисциплины.
Самые вопиющие недостатки советской жизни, и прежде всего поразительно низкая производительность труда в сельском хозяйстве, объясняются во многом произволом и тем пренебрежением, с которым относился к нему Сталин. Ранее мы уже говорили о положении колхозов. В целом причины слабости сельскохозяйственного сектора советской экономики можно подразделить на два типа: первые связаны с его авторитарно-коллективной структурой, вторые проистекают из отношения к нему правительства как к чему-то второстепенному. Хрущев энергично взялся ва решение второй проблемы, но, несомненно, он лишь частично осознавал всю серьезность положения.
Став первым секретарем, Хрущев сразу решил поднять значение сельского хозяйства в глазах общественности. Для этого он затеял весьма живописную кампанию освоения “целинных земель”. Это были степные районы на севере Казахстана, в Западной Сибири и на юго-востоке Европейской части России. Хрущев собирался превратить “целинные земли” в крупнейший зернопроизводящий регион страны, а Украину, которая всегда играла эту роль, сделать производителем кукурузы для животноводства. Это должно было увеличить производство мясных и молочных продуктов.
Целинные районы, которые предполагалось освоить, обладали одним существенным недостатком: там выпадает малое количество осадков и часты засухи. Казахстанские степи граничат со среднеазиатскими пустынями. Без широкой оросительной системы урожай там был бы низок и весьма вероятной стала бы эрозия почвы. Партийные лидеры Казахстана противились плану не только по этим соображениям — они опасались (и совершенно правомерно), что освоение целины приведет к огромному росту русского населения в этой республике. Для того чтобы рассеять эти страхи, в Казахстан отправили Брежнева.
Первоначально в освоении целины были достигнуты действительно большие успехи. В течение трех лет, до 1956 г., целина давала зерна в три раза больше, чем до 1953 г. Сотни тысяч молодых людей были мобилизованы комсомолом для уборки урожая — некоторые из них ехали на пару месяцев, другие устраивались надолго. На целину были отправлены тысячи тракторов и комбайнов: их вид на фоне волнующегося, уходящего за горизонт моря пшеницы стал главным сюжетом газетных фоторепортажей.
С течением времени, однако, стало ясно, что лишь в 1956 г. удалось получить максимальный урожай. Первоначально очень высокое естественное плодородие почвы стало быстро падать, начали сказываться порожденные лихорадочной поспешностью недостатки. Для того чтобы добиться немедленных результатов, Хрущев запретил правильный севооборот и чистые пары, а удобрений, которые должны были восполнить истощение земель, в достаточном количестве не было. Между тем ученые предупреждали Хрущева об опасности. Разумеется, результатом стала эрозия почвы: после ряда пылевых бурь в 1960 и 1965 гг. в Казахстане было потеряно около 4 млн. гектаров, и еще более 12 млн. гектаров было повреждено — все вместе это составило почти половину “целинных земель”.
Неучтенными оказались также проблемы механизации, а равно и человеческие, порожденные массовым переселением. Молодые энтузиасты часто жили в палатках или — в лучшем случае — во времянках, в условиях, когда днем стоит палящий зной, а ночью температура нередко падает ниже нуля. Многие километры отделяли их от шоссейных и железных дорог, продовольственное снабжение было совершенно непредсказуемым. Часто не хватало техники, для работы на которой они были специально обучены. Неудивительно, что многие из этих молодых людей, которые явились на целину полные надежд, нашли слишком суровыми тамошние условия постоянной борьбы за существование и приняли решение вернуться обратно — в европейскую часть России.
Несмотря на то что в целом кампания по “освоению целины” провалилась, она действительно дала рост производства зерна в самый критический момент и таким образом создала передышку, которая позволила повсеместно провести реформу сельского хозяйства. К тому же это был первый случай в истории СССР, когда сельское хозяйство привлекло к себе скудные в целом ресурсы, оказавшись в центре внимания государственной политики.
В традиционно сельскохозяйственных регионах Хрущев создал для колхозников более благоприятные, чем раньше, условия. За продукцию колхозов заготовители платили теперь больше, и колхозники могли быть уверены, что получат на свои трудодни нечто существенное. Что касается приусадебных участков, то налоги на них были снижены, а ограничения на их пользование смягчены, так что отдача их тоже повысилась. Все это повлекло за собой увеличение капиталовложений в сельское хозяйство, причем они росли постоянно: между 1953 и 1964 гг. Хрущев увеличил их приблизительно в четыре раза. Мы уже видели, что Хрущев в сельском хозяйстве старался использовать в большей степени, чем раньше, партийные кадры — часто к их большому неудовольствию.
К несчастью, Хрущев не мог добиться более или менее существенных успехов без того, чтобы не прибегать к кампаниям того или иного сорта. Но, возможно, это вытекало из самой природы советской системы. В традиционно сельскохозяйственных регионах главными были кампании по разведению кукурузы и повышению поголовья скота, по мнению Хрущева взаимосвязанные. Хрущев говорил, как обычно, с наивным энтузиазмом излагая прописные истины: если будет фураж, то будет и скот, а без фуража скот вымрет, и не будет ни молока, ни мяса.
Кульминация кукурузной кампании настала после возвращения Хрущева из США в 1959 г. На него очень большое впечатление произвело море кукурузы в прериях Айовы. Вероятно, забыв о том, что Айова находится южнее любой точки на территории европейской части России, Хрущев распорядился разводить кукурузу повсеместно и использовать ее на силос для корма скоту там, где она не успевает вызреть. Был открыт специальный Институт кукурузоводства. Он издавал собственный журнал “Кукуруза”, и удивительные свойства “царицы полей” начали прославляться во всех газетах и сельских партийных организациях. Проклятия обрушивались на несчастную голову того председателя, который сомневался насчет кукурузы — вне зависимости от того, насколько климатические условия и почвы его колхоза отличались от благодатных для “царицы полей” прерий Айовы.
В самый пик кукурузной кампании, в 1962 г., ею было засеяно не менее 37 млн. гектаров, а вызреть она могла лишь на 7 млн. гектаров. Но поскольку лето выдалось холодное и сырое, даже там, где она могла бы созреть, спелые початки попадались не везде. В то же время упали заготовки прозаического, но необходимого сена, был нарушен обычный севооборот, а луга заброшены. Мнение председателей колхозов и агрономов игнорировалось.
Животноводческая кампания, развивавшаяся параллельно кукурузной, была даже еще более опрометчивой. В 1957 г. Хрущев объявил, что за четыре года Советский Союз должен перегнать США по производству мяса, молока и масла. Пытаясь перехватить инициативу тем способом, который был уже слишком известен, секретарь Рязанской областной партийной организации А.Н.Ларионов обещал к 1959 г. утроить производство мяса. Поскольку об обещании тут же раззвонила “Правда”, отступать было некуда. Для того чтобы выполнить план, который он сам же себе и навязал, Ларионов вскоре вынужден был отдать приказ о забое и мясного, и молочного скота, пожертвовав будущим своих колхозов. Наступил такой момент, когда он разослал своих эмиссаров по соседним областям, чтобы те закупали или даже похищали там скот.
В конце концов в 1959 г. Рязань всеми правдами и неправдами выполнила план по мясу. Ларионов вознесся на небеса и стал Героем Социалистического Труда. Но на следующий год этот мыльный пузырь лопнул. Поголовье скота в области было уничтожено, финансы приведены в плачевнейшее состояние. Производство упало гораздо ниже весьма скромных показателей 1958 г. Для проведения расследования из Центрального комитета явилась специальная комиссия, и Ларионов застрелился у себя в кабинете.
Но все же Хрущев смягчил до некоторой степени нищету и беспросветность крестьянской жизни. К тому же он вернул сельское хозяйство, как объект политики, на подобающее ему место. Но, производя эти перемены, Хрущев проявил в гипертрофированной форме все черты советского политика — он как будто несся по ухабистой дороге во влекомой обезумевшими конями колеснице, он всегда преувеличивал и очертя голову бросался в ту сферу политики, дела которой оказывались в плачевном состоянии.
Конечно, за ошибки Хрущева пришлось дорого заплатить. В 1962 г. правительство было вынуждено поднять цены на продовольственные товары, в результате чего в некоторых городах вспыхнули бунты, каких страна не знала со времен гражданской войны. К тому же в 1963 г. из-за засухи и разрушительного воздействия кукурузной кампании урожай зерновых составил всего лишь 107 млн. тонн. (До 1953 г. это было бы выдающимся достижением — и такова истинная цена того, что сделал Хрущев; но, что совершенно ясно, каждый сравнивал этот результат не со сталинскими временами, а с обещаниями самого Хрущева и с планом добиться урожая в 170–180 млн. тонн.) Уже ранней осенью на Украине, традиционной житнице России, появились хлебные очереди. Вскоре домохозяйки и спекулянты потянулись в Москву и Ленинград, где снабжение хлебом было лучше. Помня о прошлогодних бунтах, Хрущев принял беспрецедентное и мучительное решение использовать золотой запас и валютные резервы для закупки хлеба за границей. Россия впервые за свою историю выступила в роли импортера зерна. Это стало для Хрущева ошеломляющим унижением — он потерпел поражение именно в той области, которую считал своей специальностью.
В последние годы правления Хрущев становился все более непопулярной фигурой и среди своих коллег, и среди всего народа. Правда, очевидным это стало только после его падения. Приближенные потеряли терпение с его постоянными реорганизациями партийного и государственного аппарата, которые делали их жизнь беспокойной, а преимуществ никаких не давали. Они пришли к выводу, что аграрная политика Хрущева приводила во многих случаях к результатам, обратным ожидаемым. Даже тогда, когда политика была верной, положительный эффект сводился на нет ее преувеличенным характером. Чрезвычайно низкий урожай 1963 г., казалось бы, подтверждал правомерность таких выводов. Несмотря на то, что самые твердые сталинисты были побеждены в 1957 г., другие лидеры партии имели основания полагать, что политика десталинизации зашла уже достаточно далеко и начинает угрожать “руководящей роли партии”, особенно в области науки, культуры и профессий, связанных с высшим образованием. Военные были возмущены сокращением расходов на оборону и увольнениями офицеров. К тому же они понимали, что военная политика Хрущева показала свою несостоятельность во время ракетного кризиса, когда Советский Союз подвергся унижению, не имея сил должным образом ответить на американскую морскую блокаду Кубы.
Люди с высшим образованием, чье положение теперь было гораздо лучше, чем при Сталине, хотели получить еще большую свободу и были недовольны продолжающимся спорадическим и непредсказуемым вмешательством партии в сферу своей профессиональной деятельности. Рабочие были недовольны тем, что при Хрущеве прекратилось ежегодное удешевление продуктов питания, а затем началось и повышение цен. Крестьяне и все те, кто был связан с сельским хозяйством, считали Хрущева ответственным за нищету и деморализованность деревни, а равно и за импорт продуктов питания, которые страна вполне способна произвести сама. И, конечно, люди ощутили, что Хрущев проявил себя как человек, который не соответствует высокому положению государственного деятеля: эпизод, имевший место во время заседания Генеральной Ассамблеи ООН в 1960 г., когда Хрущев прервал не понравившуюся ему речь, начав стучать ботинком по столу, в Советском Союзе произвел тягостное впечатление (узнали об этом не из сообщений советской прессы, разумеется, но из передач западных радиостанций). Все понимали, что это было унизительным для страны и роняло ее престиж в глазах мирового сообщества.
14 октября 1964 г. состоялся пленум Центрального комитета, на который Хрущева спешно доставили из Крыма, где он проводил свой отпуск. Речь была только одна. Ее произнес Суслов, и по сути она представляла собой обвинительный акт Хрущеву. Провалы его политики преувеличивались, в то время как успехи не упоминались вовсе. Суслов обвинил Хрущева в создании собственного “культа личности”, в попытках быть специалистом по всем вопросам, в нескончаемых и бессмысленных реорганизациях администрации, в опрометчивой и неосторожной внешней политике.
Кажется, за Хрущева не вступился никто. Мощная фаланга областных партийных секретарей, которая поддержала его в 1957 г., на сей раз выступила против него. Тогда он был гарантом их безопасности — теперь же сам начал им угрожать, проводя свои бесчисленные эксперименты и реорганизации. К тому же, действуя подчас непроизвольно и бессознательно, он выпустил на волю общественные силы, которые тоже могли быть для них опасны.
И все-таки Хрущев был в некоторых отношениях выдающимся государственным деятелем. Больше, чем любой из его коллег, он ощущал всю серьезность внутренних проблем, стоявших перед страной. Его попытки разрешить их отличались своенравностью, а подчас и грубостью. Более того, он сам не смог до конца освободиться от сталинистских методов политики, какой бы сферы она ни касалась. Тем не менее он оставил страну в более процветающем состоянии, чем его предшественник. К тому же во многих отношениях она совершенно изменилась. Сам его уход символизировал произошедшие перемены. Один британский журналист написал тогда по этому поводу: “Десятью годами ранее и помыслить было невозможно, что преемник Сталина будет смещен со своего поста при помощи такой простой и мягкой процедуры, как голосование”.
СОВЕТСКОЕ ОБЩЕСТВО В ЭПОХУ «РАЗВИТОГО СОЦИАЛИЗМА»
Хоть жестокости сталинистской политики были уже делом прошлого, этого нельзя сказать о характерной для нее секретности. Уход Хрущева так и не получил истинного освещения в печати — он объяснялся “преклонным возрастом и пошатнувшимся здоровьем”. Больше имя Хрущева вообще не упоминалось, если не считать краткого извещения о его смерти в 1971 г. Правда, какие-то неизвестные люди в газетных передовицах обвинялись в “бездумном прожектерстве”, “одержимости административными методами”, в “недостаточном овладении достижениями науки”. Из этих намеков проницательный читатель мог сделать вывод, что новое руководство намерено восстановить стабильность управления государством и в дальнейшем действовать более обдуманно и прагматично.
Основной внутренней проблемой, с которой столкнулось новое руководство, были последствия директивного планирования, начавшегося в 1930-х гг. и после войны вновь восстановленного. Все связанные с этим трудности ярко высветил конфиденциальный доклад, представленный директором Новосибирского экономического института Абелом Аганбегяном в июне 1965 г. Аганбегян отметил, что темпы роста советской экономики начали замедляться, в то время как экономика США явно находилась на подъеме. Некоторые секторы советской экономики — жилищное строительство, сельское хозяйство, услуги, розничная торговля — оставались очень отсталыми и развивались совершенно недостаточными темпами. Первопричину этих неудач Аганбегян видел в отвлечении колоссальных ресурсов на оборону (по его подсчетам, из 100 млн. занятых в производстве в оборонном секторе трудилось 30–40 млн. человек). Другая причина, по мнению Аганбегяна, — наследие прошлого в виде чрезмерной централизации и недостаточной демократии в экономической сфере. Далее он утверждал, что в сложном современном обществе отнюдь не все может быть спланировано, поскольку невозможно предусмотреть все возможные случайности и их потенциальное влияние. Так, даже план, составленный центральными органами, не может быть выполнен должным образом по причине недостатка информации и современной вычислительной техники. Как заметил Аганбегян, в Центральном статистическом управлении нет ни одной вычислительной машины, и оно даже не собирается ими обзаводиться. Руководство экономикой страдает и от чрезмерной секретности. Аганбегян отмечал, что многие цифры он и его коллеги часто быстрее находят в американских журналах, чем могут получить их от Центрального статистического управления. Таким образом, экономика развивается непропорционально: создание резервов товаров и рабочей силы, предназначенных для преодоления непредвиденных случайностей и производства никому не нужных товаров только ради выполнения плана, находит выражение в грубых количественных показателях. Неиспользованные деньги скапливаются у населения, которое не может приобрести нужные ему товары. В результате усиливается инфляция и расцветает черный рынок.
Уже в 1953 г. Маленков предложил пересмотреть традиционные приоритеты и больше капиталовложений направить в производство потребительских товаров (промышленность группы Б, как ее называли), а не в тяжелую индустрию (промышленность группы А). Тогда из этой идеи ничего не вышло, отчасти потому, что производство потребительских товаров в номенклатурной иерархии пользовалось меньшим престижем, отчасти из-за того, что потребители этих товаров были более многочисленны, разрознены и гетерогенны: их потребности нельзя было удовлетворить, просто увеличив производственные планы. Хрущевская попытка децентрализации управления экономикой преследовала цель сделать систему более чуткой к нуждам потребителей, но на деле привела лишь к большему ее усложнению.
Новый премьер-министр Косыгин в 1965 г. попытался решить проблему иначе. Он воспринял некоторые уроки Аганбегяна и других экономистов. Косыгин вновь создал упраздненные Хрущевым централизованные промышленные министерства, но в то же время попытался сделать механизм планирования более гибким. Выполнение плана теперь выражалось не в производственных показателях, но по “объему реализованной продукции” — т.е. учитывалось только то, что действительно было продано. Таким образом, появились небольшие средства, которые можно было пустить на закупку капитального оборудования, отпала необходимость создавать запасы ненужного предприятию сырья, да и вообще руководители предприятий получили возможность более свободно распоряжаться имеющимися у них прибылями — можно, было использовать эти средства на повышение заработной платы рабочим, на социальные фонды, на новые капиталовложения и т.д.
По многим причинам реформа Косыгина — как и его предшественников — потерпела крушение. Во-первых, для того, чтобы в полной мере использовать те возможности, которые она открывала, предприятия должны были сами назначать цену на свою продукцию, но как раз этого права они и не получили. Кроме того, они нуждались и в значительно больших свободах в вопросе занятости — прежде всего это относится к праву увольнять лишних рабочих или тех, кто плохо работал. Такое право было дано аппарату управления, но в очень ограниченных пределах, скорее даже теоретически. К тому же промышленная администрация столкнулась с упорным сопротивлением увольнениям со стороны профсоюзов и части партийного аппарата. В то же время лидеры партии, напуганные событиями в Новочеркасске, очень чутко относились к малейшим проявлениям недовольства со стороны рабочих и потому практически не оказывали поддержки тем администраторам, кто проводил увольнения.
К тому же следствием успешного проведения косыгинской реформы должно было стать внедрение в промышленность новых технологий. Однако в экономике, где успех измеряется ежегодным выполнением плановых показателей, этого вообще трудно добиться. Новое оборудование и трудовые навыки требуют времени для их освоения и потому могут привести к временному сокращению выпуска продукции. Если в конце планового года результаты применения технических новшеств не перекрывали потерь, неизбежных при их внедрении, управленцы не желали рисковать и связываться с этими новациями.