Писатели, входившие в РАПП, особенно не жаждали возвращения Горького. Несмотря на то, что какое-то время они сотрудничали с Горьким — например, в работе над книгой, посвященной Беломорскому каналу, — их все сильнее одолевали дурные предчувствия. РАПП и прочие участники “культурной революции” уже успели надоесть партии. 23 апреля 1932 г. появилось постановление Центрального Комитета, где говорилось, что рамки существовавших в то время пролетарских литературных и художественных организаций стали слишком тесными для правильного развития литературной работы. Было объявлено о роспуске РАППа. Созданный вместо него новый Союз писателей должен был объединить писателей, стоящих на платформе советской власти и готовых принять участие в строительстве социализма. Первый съезд Союза писателей состоялся в 1934 г. Горький сыграл роль его отца-основателя и сформулировал те задачи, которые Союз предопределил для новой литературы. Теперь главным принципом литературного творчества был провозглашен “социалистический реализм”.
Эта доктрина специально была сформулирована таким образом, чтобы можно было избежать слишком узкой ее интерпретации. Термины вроде “пролетарского реализма”, “коммунистического реализма” или “диалектико-материалистического метода творчества” были отброшены, поскольку слишком тесно ассоциировались с определенными литературными или политическими течениями. Социалистический реализм был провозглашен наивысшим достижением всей предшествующей русской и зарубежной литературы. Все великие писатели прошлого рассматривались как предтечи — в некотором смысле — социалистического реализма: они все были народными, описывали реальность и были прогрессивны, по крайней мере, для своего времени. Такими их, по крайней мере, изображали. Некоторые писатели считались наиболее близкими стандартам социалистического реализма — Стендаль, Бальзак, Диккенс, Толстой, Золя. Чернышевский и Горький были уже почти соцреалистами и воплощали в своих произведениях лучшие традиции мирового литературного наследия. Наивысшей же точки мировая литература достигла в произведениях некоторых послереволюционных русских писателей — в “Цементе” Гладкова, “Чапаеве” Фурманова, “Разгроме” Фадеева и в первой части “Тихого Дона” Шолохова. Эти вещи постоянно упоминались во всех ранних дискуссиях о социалистическом реализме. В любом из этих романов имеется явившийся из народа герой, созревающий под руководством партии, которая вводит его “стихийный” порыв в рамки свойственной для нее “сознательности”. Затем такой герой ведет своих товарищей и последователей к дальнейшим победам над врагами и естественными препятствиями на пути к прекрасному будущему, которое строит партия. Так выглядит типичный сюжет любого произведения социалистического реализма, если очистить его от многочисленных декорирующих и второстепенных линий. Нет ни одного официального определения социалистического реализма, где говорилось бы, что сюжет должен быть именно таким, однако именно он стал архетипическим для “высокой литературы” сталинского периода.
На деле во времена провозглашения, доктрины социалистического реализма ударение делалось не столько на его революционной или пролетарской природе, сколько на отождествлении его с партией, духовной сущностью нарождавшегося социалистического государства и лучшими традициями мировой литературы. Бывшие “пролетарские писатели” явно уступили наиболее ответственные и престижные посты в Союзе писателей считавшимся аполитичными “попутчикам”. Сталинистское государство теперь создавало себе образ великой империи — разумеется, нового и высшего типа, но обладающей всеми лучшими достижениями цивилизаций прошлого. Несмотря на очевидные различия, культурную жизнь новой Советской России можно сравнить с Францией XVII века. Государство Короля-Солнца тоже пыталось заложить основы великой литературной традиции, предписывая своим подданным нормы вкуса, заимствованного у классической древности.
Союз советских писателей был основан под неусыпным партийным контролем в непоколебимо имперском духе. Его структура и функции могут служить моделью для изучения любого профессионального или творческого союза СССР. Как и в других профессиональных сферах, партийный контроль осуществлялся через систему номенклатуры — угодные партии писатели назначались на ответственные посты. Союз оказывал своим писателям помощь, которую они не могли получить где-либо еще. Он строил жилые дома, загородные виллы, дома отдыха, больницы и санатории. Он обеспечивал писателям условия для работы, организуя поездки для “сбора материала”, обеспечивал покой во время “творческих отпусков” и давал секретаря при подготовке чистовой рукописи. Для обсуждения готовых и готовившихся работ регулярно собирались семинары. Союз на деле превращал писателей в национальную элиту, во главе которой стояли “лучшие”, занимавшие наиболее ответственные должности в Союзе. В рамках этой организации писатели были окружены и заботой, и бдительным контролем.
Союз писателей располагал также большим количеством журналов и издательств, т.е. регулировал доступ к самому важному для писателя благу — возможности публиковать свои произведения. Старшие чиновники Союза постоянно контактировали с курировавшими культуру работниками Центрального Комитета, так что границы дозволенного они знали всегда. Обычно руководители Союза писателей сами были писателями второстепенными, и потому их положение и авторитет сильно зависели от занимаемого ими поста. Их вкусы и предрассудки в большей степени влияли на литературную жизнь, чем собственно марксистско-ленинская идеология. За очень редким исключением, они были людьми весьма среднего образования и сомнительной культуры. Их вкусы сложились частично под воздействием народной культуры, частично под влиянием массовой литературы, которая стала складываться в России незадолго до революции — детективов, приключенческих и любовных романов. Эта смесь помогает понять происхождение некоторых специфических черт советской литературы, особенно художественной. Как мы видели, были писатели, чьи произведения образовывали “высоколобый” слой литературы (Горький, А. Толстой, Шолохов, Н. Островский, Фадеев). Их творчество носило героико-гиперболический характер и было связано самым нелепым образом и с реалистической литературой девятнадцатого века, и с героическим фольклором. Более обширной была группа писателей “средней руки”, чьи произведения болтались в промежутке между партийностью и вагонным чтивом. Они писали романы о войне, приключениях, о деятелях Древней Руси или детективы, где чекисты или милиционеры разоблачают козни империалистов. В целом вкусы “литературных бюрократов” и их читателей совпадали.
Трудность, однако, состояла в том, что были — очень немногие — писатели, которые не бросились с готовностью в объятия этой структуры. Конечно же, именно они и были лучшими. Политический контроль и всеобщая серость были им отвратительны. После революции, и при Сталине в особенности, они или выступали “в жанре молчания”, по выражению Бабеля, или стали журналистами, или занимались переводами детской литературы, чем и обеспечивали себе возможность писать то, что не имело надежды на публикацию. Некоторые, подобно Булгакову, верили, что “рукописи не горят”, и продолжали писать, невзирая ни на что — они знали, что потомки прочтут их произведения. Среди тех, кто хранил молчание, были Бабель, Мандельштам, Пастернак, Ахматова. Олеша занялся журналистикой, Пильняк и Зощенко попытались приспособиться и изменили свой стиль — результат оказался плачевным. Замятин эмигрировал, что, как мы видели, пошло ему на пользу. Некоторые наиболее крупные писатели — Бабель, Пильняк, Мандельштам — отправились умирать в трудовые лагеря. По иронии российской судьбы при Сталине ту же участь разделил их гонитель Авербах.
Деятельность Союза писателей помогает понять, как в Советском Союзе, начиная с 1930 г., осуществлялось управление идеологией и культурой. Наследство “культурной революции” было узурпировано монолитными профессиональными союзами, созданными государством. Работали там “старые” и “красные” специалисты, поставленные под жесткий контроль партии. В результате этого вовсе не обязательно побеждала марксистская ортодоксия. На деле часто именно “старые” специалисты (вроде Горького) получали решающее влияние, и в их руководящих указаниях смешивались их собственное мировоззрение, реформированный русский патриотизм и избранные места из марксизма-ленинизма. В результате возникла эклектичная мешанина из русского национализма и социализма, пригодная для тех, кто занимал теперь высшее положение в структуре власти и нуждался в идеологическом обосновании своих позиций.
Итак, в тридцатые годы в ходе социальных потрясений невиданного доселе масштаба возникла новая иерархическая социальная структура, основанная на системе партийных номенклатурных назначений. Новая правящая элита ни в малейшей степени не может считаться стабильным или полностью сформировавшимся социальным классом. Тем не менее замечательные орудия политического управления, сосредоточенные в руках этой элиты, позволяли ей со временем укрепить свою власть. В известном смысле самым опасным врагом нового класса был его создатель Сталин и контролируемый им аппарат службы безопасности. Однако, с другой стороны, новый класс сам нуждался в службе безопасности для своей же собственной защиты. Неотесанные, неопытные и часто очень молодые представители новой элиты получили необъятную власть, но им все еще недоставало традиций и легитимности. Суд божий, обрушившийся на них в 1941 г., помог им заполучить и то, и другое.
РЕЛИГИЯ И НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС В СССР
Как мы уже имели возможность убедиться, советское государство с самого начала претендовало на ту роль, которую играет обычно церковь со всеми ее атрибутами. Потому оно было склонно видеть соперников во всех религиозных движениях, особенно же в старой Русской Православной церкви. Теоретически никаких трудностей в этом вопросе не было: Ленин считал религию всего лишь следствием социального угнетения и экономической эксплуатации. По его мнению, глубокие корни религии в современном ему обществе объяснялись социальным угнетением “трудящихся масс” и их полным бессилием перед слепыми силами капитализма. Отсюда — в теории — следовало, что искоренение социальных и экономических пороков должно привести к исчезновению религиозных верований. На практике же партия никогда не обнаруживала каких-либо признаков того, что она сама верит в возможность такого развития событий. Коммунисты никогда не собирались оставить церковь в покое и дать ей возможность отмереть самостоятельно. Напротив, с самого начала партия разрушала храмы и проводила насильственную секуляризацию верующих. Так она поступала и в дальнейшем, за исключением времени между 1941–53 гг.
Самый первый закон о религии был принят в январе 1918 г. и назывался “Об отделении церкви от государства”. На деле же речь шла не столько об “отделении”, сколько о подчинении церкви государству. Церкви и религиозные общества были лишены прав юридических лиц, все церковные земли и прочая собственность национализировались без всякой компенсации. В то же время прихожанам было дано право аренды церковных зданий и объектов поклонения для отправления культа. Однако теперь местные советы получили возможность использовать церкви для других целей — для проведения концертов, собраний и демонстрации кинофильмов. Все священнослужители стали “лишенцами” — т.е. ущемленными в гражданских правах. Они были лишены права голоса, облагались самыми высокими налогами, получали продовольственные карточки низшей категории, а их дети лишались возможности получить специальное или высшее образование. Религиозная пропаганда не была запрещена безоговорочно, но на практике не существовало ни малейшей возможности получить религиозное образование за пределами семьи. Все религиозные публикации государственная цензура поставила вне закона. Между тем партия прилагала максимум усилий к тому, чтобы воплотить в жизнь пункты принятой в 1919 г. программы партии, где ставилась задача “освобождения трудящихся масс от религиозных предрассудков” и организация для достижения этой цели широкой научно-просветительной и антирелигиозной пропаганды. “Освобождение” это только “пропагандой” не ограничивалось; советское государство активно и жестоко преследовало церковь. Большое количество церковных зданий было осквернено и разрушено, многие использовались для светских нужд. Больше половины монастырей было закрыто. К 1921 г. двадцать девять епископов и больше тысячи священников были арестованы или погибли в жестоких столкновениях гражданской войны. Некоторых просто казнила ЧК — как “классовых врагов”.
В 1929 г. эти репрессивные меры дополнились законом “О религиозных объединениях”. В соответствии с ним религиозная деятельность теперь могла быть разрешена исключительно зарегистрированным объединениям численностью не менее двадцати человек, достигших восемнадцатилетнего возраста. Только такие объединения имели право арендовать церковные здания и предметы, необходимые для отправления культа, а равно и приглашать священника для совершения службы. Священнослужители более не считались пастырями, но стали простыми служащими конгрегации, наемными работниками вроде сантехников или электриков. Любая религиозная деятельность за пределами церквей и специальных молитвенных домов запрещалась. Это означало запрет публичных похоронных процессий, благотворительности, совместных молитв и изучения Библии — если только они не совершались втайне. Теоретически сохранявшаяся до тех пор свобода религиозной пропаганды теперь была формально уничтожена и заменена свободой отправления религиозных культов и “антирелигиозной пропаганды”. Евангелизм, таким образом, оказался вне закона.
Так церкви превратились в состоящие под надзором властей конгрегации, которым не разрешалось ничего, кроме еженедельных служб. Русская Православная церковь, как мы сможем вскоре убедиться, сохранила свою централизованную организацию, но не имела узаконенного общественного положения, и воля ее игнорировалась властями. Теперь это была уже не единая “церковь”, но скорее совокупность изолированных друг от друга “двадцаток” или зарегистрированных властями и находящихся под их надзором конгрегации, часто имевших в своем составе тайных осведомителей.
Русская Православная церковь, самая крупная из тех организаций, которые должны были затронуть упомянутые выше меры, встретила 1917 год разобщенной и деморализованной. Внутри самой церкви было очень сильно стремление и к реформам, и к освобождению от удушающей зависимости от государства. Так, например, реформисты хотели придать литургии более демократический характер путем замены древнеславянского ее языка современным русским. Хотели они также демократизировать и управление церковью, передав его от Святейшего Синода Собору, избираемому совместно клиром и мирянами. Они хотели уничтожить различия между “белым” (состоящие в браке приходские священники) и “черным” (монахи, давшие обет безбрачия) духовенством. Только представитель “черного” духовенства мог быть посвящен в епископский сан, а это создавало внутри клира своего рода кастовое разделение.
Временное правительство созвало Собор и, таким образом, пошло навстречу требованиям реформаторов. Однако большинство решений Собора так и не воплотилось в жизнь. Действительно, главенство государства над церковью упразднили, но власть выборному Собору не передали — вместо этого был восстановлен допетровский патриархат. Реформаторы покинули Собор после объявления этого решения. Не были выполнены и другие рекомендации реформаторов об уничтожении различий между “черным” и “белым” духовенством и приближении языка службы к народному.
Новое руководство церкви резко отреагировало на ставшее к тому времени очевидным стремление большевиков разрушить церковь. В январе 1918 г. новый патриарх Тихон предал большевиков анафеме. По его словам, так называемые “радетели за счастье народное” на деле попирали волю народа. Он воззвал ко всем верующим, чтобы они объединились в духовном сопротивлении большевикам всеми доступными способами. Следует, однако, отметить, что Тихон не призывал к насильственному свержению большевистского режима. Во время гражданской войны он не поддерживал откровенно белое движение, не призывал к восстановлению монархии. Но многие православные священники это делали. Некоторые из них пробрались за границу и в 1921 г. собрали в Югославии, в г. Карловце, церковный собор, где одобрили призыв к антибольшевистской борьбе и восстановлению монархии, что не могло не создать серьезных сложностей для Тихона.
В дополнение к антирелигиозной пропаганде и гонениям на церковь, большевики старались расколоть ее изнутри. Предлог для этого был найден весьма искусно. Страшный голод в Поволжье стал поводом к тому, что в феврале 1922 г. государство потребовало сдачи церковных ценностей. На деньги, вырученные от их продажи, правительство намеревалось снабжать продовольствием голодающих. Тихон ответил, что церковь согласна продать ценности, не имеющие культового значения, однако с условием, что ей будет разрешено заниматься благотворительностью, ранее запрещенной властями. При этом патриарх отказался сдать культовые предметы, а равно и использовать церковные ценности для государственной помощи голодающим, которая недоступна контролю со стороны церкви.
В ответ на это партия отдала приказ отбирать церковные сокровища. Конфискации встречали иногда отчаянное сопротивление со стороны священников и прихожан. Так, например, бунт произошел в Шуе Костромской области. Восемь священнослужителей и трое мирян были приговорены к смерти. В Петрограде сопротивление конфискациям возглавил сам митрополит Вениамин. В результате он и еще четверо священнослужителей были арестованы, осуждены и казнены. Патриарх Тихон, вызванный для дачи показаний на процессе Вениамина, был подвергнут домашнему аресту.
Но в то же время внутри самой церкви часть ее деятелей считали, что ценности должны быть сданы государству, дабы помочь ему обуздать голод. С целью оказания давления на патриарха ведущие реформаторы создали группу, названную Живой Церковью. Наиболее известной фигурой здесь был о. Александр Введенский. Этот интеллектуал поздно пришел к религии и был христианским социалистом. После Октября он заявил, что марксизм — атеистическое издание Евангелия. Это был красноречивый романтик, находивший в дискуссии с марксистами изощренные интеллектуальные аргументы. Рассказывали, что во время службы он декламировал священные тексты, как стихи, доводя себя до почти истерического экстаза. Более уравновешенные коллеги Введенского осуждали его за это. Ходили разговоры, что в 1919 г. он встречался с Зиновьевым. Последний позднее заявлял, что Живая Церковь из всех религиозных организаций более всех готова к заключению временного соглашения с советским государством.
Но обновленцы не были сплоченной группой единомышленников. Епископ Антонин Грановский, например, возглавил Лигу возрождения церкви. Ее основным требованием было приближение литургии к народным массам, для чего предполагалось ввести менее пышное облачение, отнести Святые Дары от престола, упростив тем самым таинство причастия и вести службу на современном русском языке. Архиерей Владимир Красницкий был основным борцом за права “белого”, или женатого, духовенства. До революции он был настоятелем храма Союза русского народа[10], и потому ассоциировался в политике с правоэкстремистским, антисемитским крылом. Трудно представить, что столь разные люди могли иметь что-то общее; их сотрудничество (хоть и весьма непродолжительное) показывает, что церковь в то время находилась в полной растерянности.
Первоначально всех их объединяло то, что они были готовы сотрудничать с государством, сначала в борьбе с голодом, а впоследствии и в создании стабильных взаимоотношений между государством и церковью. В мае 1922 г. Введенский и Красницкий посетили находившегося под домашним арестом Тихона и убеждали его добровольно отказаться от патриаршего сана, поскольку он не имел возможности исполнять свои обязанности; заместителем своим Тихон назначил митрополита ярославского Агафангела. Тогда обновленцы практически совершили переворот: они создали Высшее Церковное управление во главе с епископом Антонином и объявили, что вся исполнительная власть принадлежит отныне им.
В апреле 1923 г. обновленцы созвали свой Собор, стараясь по мере возможности не допустить туда сторонников Агафангела. Обновленцы лишили Тихона его титулов и даже самого сана и отменили анафему большевикам. Они провели резолюцию, поддержавшую социалистическую реконструкцию общества. Ленин был назван “великим борцом за правду”. Белое духовенство получило большие возможности влиять на управление церковными делами, и женатые священнослужители отныне могли посвящаться в епископский сан.
Эти действия вызвали немедленный и жестокий раскол внутри Русской Православной церкви. Прежде всего большинство священнослужителей отказалось признать новую власть. Вскоре они были смещены и заменены другими, лояльными по отношению к государству. В течение года или около того Живая Церковь одержала таким образом верх над очень большим числом священнослужителей и приходов, предположительно над двумя третями их общего количества. В Москве, например, только четверо или пятеро священников отказались признать Живую Церковь. А отношение к ней со стороны простых верующих было куда более прохладным. Может быть, обновленцы слишком уж открыто сотрудничали с ГПУ, может быть, давление вызвало в религиозных людях естественное стремление вернуться к проверенной и более консервативной версии их веры, и потому новшества Антонина их не привлекали. Во всяком случае, не вызывает сомнения, что после некоторого первоначального интереса к новой религиозной практике начался отток верующих из обновленческих приходов и, напротив, число прихожан в храмах с обычной службой возросло.
Помимо этих процессов, наметился болезненный раскол внутри самой Живой Церкви. Это было вызвано прежде всего раздорами между Красницким и Антонином. Антонин спокойно относился к помазанию женатых епископов, но впадал в ярость из-за раболепия Красницкого перед государством. Он намеревался заняться реформой литургии и ограничением роли церковной иерархии, а не перебранкой по поводу того, кто должен возглавить церковь. Рано или поздно несогласие между Антонином и Красницким должно было достичь высшей точки; это случилось, когда однажды они вместе совершали таинство причастия. Но перед ритуальным объятием Антонин воскликнул, что нет Христа между ними, и отказался причастить своего собрата.
Столкнувшись со столь очевидной потерей популярности и расколом Живой Церкви, государство, вероятно, решило лишить ее своей поддержки. Во всяком случае, попытка нарушить изнутри единство Русской Православной церкви была выполнена. Более того, патриарх Тихон смягчил свое отношение к советской власти. Как предположил эмигрантский историк Михаил Агурский, Тихон тогда пришел к выводу, что именно большевики могут сохранить единство России. Отречение Тихона ограничило его деятельность, но тем не менее он издал воззвание, в котором провозглашалась его лояльность к советской власти и отделение Российской церкви от Собора в Карловце. Благодаря этому Тихон был освобожден из-под ареста. Готовившийся процесс, который мог закончиться для него тем же, чем и для Вениамина, не состоялся.
Перемена образа мыслей Тихона положила начало периоду нелегкого и одностороннего компромисса между церковью и государством, компромисса вынужденного, принятого под жесточайшим давлением власти. После смерти Тихона в 1925 г., несколько назначенных, но еще не возведенных в сан его преемников было арестовано. Одного из них, митрополита Сергия, удалось принудить подписать воззвание, где содержались обещания поддержки советской системе даже большие, чем дал в свое время Тихон. Судя по некоторым сообщениям, ГПУ угрожало арестовать и расстрелять более сотни епископов, если Сергий не уступит требованиям правительства. Разумеется, нет никаких оснований сомневаться в желании и готовности большевиков разрушить внутреннюю иерархию и внешний аппарат Русской Православной церкви. Вероятно, причиной уступок Сергия перед лицом такой всеобъемлющей опасности стало характерное для православной теологии понятие соборности, которое утверждает, что каждый человек, дабы не впасть в заблуждение и не молиться во грехе, нуждается в церкви. Как позднее, обращаясь к клиру, заявил сам Сергий, Бог должен указать, что делать, если удастся сохранить для народа церковь. Во всяком случае в августе 1927 г. Сергий провозгласил, что для православных христиан, которые считают Советский Союз своей светской родиной, его радости и достижения, а равно и его горести являются их собственными.
Что касается Живой Церкви, то в течение без малого двадцати лет, до своего окончательного запрещения в 1946 г., она влачила жалкое существование, неспособная стать государственной религией и привлечь народные массы. В целом, обновленчество оказало глубокое влияние на Русскую Православную церковь. Позволив тайной полиции использовать себя как своих агентов, обновленцы тем самым полностью дискредитировали не только себя, но и любое стремление к реформам в Православии вообще. Их отступничество сделало церковь внешне негибкой и консервативной и на долгое время заставило ее пресмыкаться перед государством. В этом отношении с конца 1920-х гг. вплоть до настоящего времени мало что изменилось.
Даже публичные обещания хранить преданность государству не смягчили официальной религиозной политики. Кампания репрессий вновь началась с коллективизацией сельского хозяйства. Вначале колокола сельских церквей были сброшены и отправлены на переплавку как необходимый промышленности металлолом. Эжен Лион, иностранец, описал эти события таким образом: “Верующие иногда защищали свои церкви, вилами и кольями встречая команды, явившиеся снимать колокола и иконы. Для подавления этих бунтов часто посылались войска, и зачинщики мигом оказывались или в тюрьме, или перед залпом расстрельной команды”. Как правило, после создания колхоза церковь в конце концов закрывали и превращали в склад или деревенский клуб, а священника арестовывали или отправляли в ссылку вместе с “кулаками”. Вторая волна арестов и закрытия церквей поднялась во время великих чисток 1936–39 гг. В результате из 163 епископов, действовавших в 1930 г., в 1939 г. на свободе осталось только 12. Более того, Сергий был вынужден распустить “синод”, административную канцелярию, посредством которой он пытался придать деятельности церкви некоторую упорядоченность и постоянство. Несмотря на все уступки Сергия, Русская Православная церковь, казалось, умирала из-за обрушившихся на нее гонений.
Как все это влияло на простых верующих, сказать трудно, по причине нехватки каких-либо данных на этот счет. Ясно, что потеря духовного наставника и традиционного места молитв стала сокрушительным ударом по верующим. Для многих утрата традиционных форм религиозного поклонения означала конец активной веры. Но для заметного — по меньшей мере — меньшинства верно было как раз обратное. Всеобъемлющие репрессии властей загоняли верующих в подполье, что нередко делало их веру более глубокой и искренней. Кое-кто из священнослужителей искал спасения, бросив свои жилища и находя для себя какие-либо светские профессии — таким образом они в большей степени, чем ранее, приближались к своей пастве. Другие пустились в дорогу: странствующие священники скрытно приходили в деревни и совершали под покровом ночи, в лесу, христианские таинства. Верующие, лишенные постоянной помощи со стороны священнослужителей, вынуждены были искать новые пути для утоления религиозных чаяний, импровизировать в совместных молениях, причастии или в массовом крещении. Так, подобно староверам семнадцатого века, наиболее горячие приверженцы веры вынуждены были изменять привычный порядок.
[10] Союз русского народа, как и любая общественная организация в соответствии с канонами Православной церкви, не могла иметь собственного храма. Здесь явная неточность автора. — Прим. ред.