Но, с другой стороны, жизнь новых назначенцев была полна опасностей. Они не являлись собственниками тех благ, о которых только что шла речь: все это они имели до тех пор, пока занимали свой пост, т.е. до тех пор, пока были в милости у Сталина, у НКВД, у Отдела партийных кадров Центрального Комитета. Система номенклатуры, которая окончательно сложилась только к настоящему времени, занималась распределением официальных постов и привилегий, им сопутствующих. Понятие “номенклатура” имеет отношение к двум отдельным спискам: в первом содержались сами должности, во втором, — имена лиц, пригодных для назначения на них. На уровне Центрального Комитета этот список, вероятно, включал секретарей республиканского и областного уровней; комиссаров всесоюзных наркоматов (министерств) и республиканских премьер-министров; дипломатов высшего ранга; старших чиновников судебной системы и прокуратуры; высших армейских чинов; ведущих руководителей НКВД (возможно, что этими назначениями Сталин занимался лично); главных редакторов всесоюзных газет; председателей профсоюзов, творческих союзов, молодежных и женских организаций; ректоров университетов и глав крупнейших исследовательских институтов; директоров заводов всесоюзного значения. На республиканском, областном, районном и городском уровнях местные партийные комитеты имели в своем распоряжении список аналогичных постов, соответственно более низкого уровня, а равно список лиц, пригодных для занятия этих должностей. Все персональные списки утверждались НКВД и кадровыми управлениями соответствующего уровня, и никто из тех, кто впал в немилость у начальства или отклонился от генеральной линии партии, не мог получить никакого официального поста. Таким образом, система номенклатурных списков создавала превосходную машину контроля над любой политической или профессиональной должностью в стране.
Сталин всегда мог убить тех, кого породил. Часто он так и поступал. Когда чиновник смещался и тем более арестовывался, он и его семья теряли свои привилегии, к которым они уже успели привыкнуть. В случае ареста они действительно теряли все права на собственность: поэтому жены так часто разводились с мужьями, которых могли арестовать. У чиновников имелось два способа устранения такой угрозы. Во-первых, они могли застраховаться от нее коллективно, создавая “круговую поруку”. Во-вторых, они могли действовать индивидуально, устраняя соперников и заискивая перед местным НКВД. Когда в конце 1938 г. аресты пошли на убыль, чаще начал применяться первый метод, в основном, заменивший собой второй. Все это побуждало любого чиновника крайне неохотно и с отвращением принимать на себя ответственность, что отмечали многие посетившие СССР наблюдатели.
Но при этом выдвиженцы Сталина могли сделать карьеру с поистине космической скоростью. В качестве примера молниеносного продвижения по службе можно привести историю А.С. Чуянова, который в 1934 г. двадцати лет окончил Московский химико-технологический институт мясной промышленности. Он совмещал учебу с работой в качестве заводского инженера, после чего проработал год в аппарате Центрального Комитета. Однажды, в 1938 г., он был вызван к А.А. Андрееву, тогдашнему секретарю ЦК по работе с кадрами. Андреев заявил Чуянову, что тот рекомендован на должность первого секретаря партийного комитета Сталинградской области (“рекомендация” означает “назначение”, но формально пост первого секретаря был выборным).
В то время Сталинград был своего рода выставочным образцом нового промышленного центра, с населением, достигавшим почти полумиллиона человек. К тому же он носил имя самого вождя. Чуянов, который всего лишь четыре года назад окончил институт, с вполне понятной скромностью ответил, что он не располагает достаточным для партийной работы опытом. На это Андреев заявил, что опыт у него есть — он только что окончил вуз, знает сельское хозяйство и рыбную промышленность, так что кандидатура его вполне подходит для этой должности. Отбросив дальнейшие церемонии, Андреев добавил, что в качестве будущего секретаря обкома Чуянов не может ходить в костюме, который носил в студенческие годы. Он позвонил управляющему делами ЦК и приказал одеть и обуть Чуянова за счет Центрального Комитета так, как подобает будущему секретарю обкома. Новое назначение Чуянова было столь срочным, что он, едва успев забрать свой костюм, не получил даже разрешения поехать домой и рассказать о своей удаче семье: его отправили прямиком на вокзал, где уже ждала жена с вещами!
Сочетание чрезвычайщины с должной, вполне буржуазной заботой о приличной одежде вообще было характерной чертой новой элиты. Так как большинство ее происходило из рабочего класса и крестьянства, эти “новые люди” были потрясены внешним выражением буржуазного и аристократического образа жизни, главным образом давно вышедшими из моды и наиболее безвкусными его чертами. В архитектуре, например, Сталин распорядился порвать с “упрощенными архитектурными формами” и больше внимания уделять “фасадным мотивам”. На практике это нашло выражение в грандиозных, перегруженных деталями формах сталинского барокко, самым чистым образцом которого — или, напротив, самым эклектичным — является московское метро и здание МГУ, построенное в 1953 г. на Ленинских горах. Вера Данхэм в своей прекрасной книге, опубликованной несколько лет назад, использовала романы позднесталинской эпохи для того, чтобы показать, как “новый класс” дома окружал себя ситцевыми занавесками и чайными чашками в горошек, а на работе — толстыми шерстяными коврами и красными бархатными портьерами. Вкус к легкодоступному, традиционному, монументальному и не требующему особого воображения для восприятия проник во все виды искусства, находящегося теперь под контролем различных “творческих союзов”, состоявших из профессионалов, выдвинутых партией и непоколебимо ей преданных.
Вкус к порядку и старомодности начал проникать и в другие сферы советского общества. В качестве примера можно привести семейную политику. В 1920-х гг. режим пытался ослабить семью, которую считал “буржуазным институтом”, эксплуатирующим женщину и способствующим сохранению патриархального чувства собственности. В соответствии с существовавшим в то время законодательством любое постоянное совместное проживание, зарегистрированное или нет, могло считаться семьей, а дети, родившиеся в результате такого сожительства, обладали всеми правами. Аборты разрешались по мере необходимости. Развод можно было получить на основании простого заявления: при этом второй партнер по браку должен был быть извещен о разводе, но согласия его не требовалось. Таким образом, получить развод можно было просто отправив по почте открытку.
Эти меры и общие социальные сдвиги, происходившие в то время, безусловно, в очень большой степени ослабили семью как социальный институт; в 1934 г. на каждые сто браков приходилось тридцать семь разводов; в госпиталях и больницах Москвы было зарегистрировано 57 тыс. закончившихся благополучно родов, но на них пришлось 154 тыс. абортов. Уровень рождаемости оставался низким, что не могло не вызывать беспокойства властей, так как это было чревато будущими трудностями с набором в армию новобранцев и с трудовыми резервами. Разрушение семей приводило также к тому, что росло число сирот — правда, в усугублении этой проблемы немалую роль сыграли депортации и аресты. Часть этих обездоленных детей попадала в государственные приюты, но некоторые были просто выброшены на улицу, где занимались попрошайничеством. Некоторые беспризорники умерли от болезней, но другие сбились в шайки и занимались грабежами на улицах и квартирными кражами со взломом.
Перед лицом столь нежелательных социальных явлений средства массовой информации в 1934–35 гг. начали кампанию» по утверждению ценностей семейной жизни. Потом стали побуждать людей обзаводиться потомством. Газеты писали, что государство не может существовать без семьи. Главной ценностью брака для советского социалистического государства является то, что супруги видят в нем союз на всю жизнь. Так называемая “свободная любовь” была объявлена результатом буржуазного влияния. Более того, брак может быть полноценным лишь в том случае, если родятся дети, и супруги познают высшее счастье.
Большая часть брачной церемонии была восстановлена. Было приказано обустроить отделы записей актов гражданского состояния, началось производство и продажа золотых обручальных колец — несмотря на то, что это сокращало приток иностранной валюты в Советский Союз.
Процедура развода стала более дорогой и сложной, эти дела начиная с 1944 г. стали рассматриваться в судах. Аборты были запрещены, за исключением тех случаев, когда роды представляли серьезную опасность для здоровья. В ходе публичной дискуссии, которая предшествовала этому законодательному акту, многие женщины писали в газеты письма, где протестовали против этой меры. Они считали, что этот закон, если он будет принят, повлечет за собой ущемление их прав на учебу и работу. “Если я забеременею, — писала одна молодая женщина, — мне придется уйти из института: в общежитии нельзя жить с ребенком”. В ответ редакционная статья порекомендовала улучшить работу детских учреждений.
Были предприняты меры и по укреплению семьи как экономической единицы общества. После революции был уничтожен институт наследования собственности, за исключением тех случаев, когда эта собственность была необходима для содержания иждивенцев. Теперь право наследования начало постепенно восстанавливаться, и к 1945 г. были сняты последние ограничения на размер наследства. Это было далеко не реставрацией буржуазных прав собственности, поскольку советские законы собственность сильно ограничивали, и ее роль как фактора, определяющего социальный статус семьи или отдельной личности, была много меньше, чем на Западе. Однако власть главы семьи возросла теперь очень заметно: стало возможным оставить в наследство даже городскую квартиру (отнюдь не всегда) и, разумеется, дачу с небольшим земельным участком — совсем не мелочь в стране, постоянно испытывающей нехватку жилья. Более того, на практике было восстановлено понятие “незаконнорожденности”, поскольку дети от незарегистрированных браков были лишены права наследования.
В области образования советское государство также отходило от экстравагантностей “культурной революции”. В августе 1931 г. Центральный Комитет в своем решении отмечал, что школы не обеспечивают в достаточной степени общего образования и не в полной мере решают задачу подготовки всесторонне образованной личности, имеющей хороший запас знаний по основным наукам. Это постановление в равной мере отражало точки зрения родителей и работодателей, считавших, что выпускники школ на первых своих рабочих местах не обнаруживают ни хороших трудовых навыков, ни фундаментальных знаний, которые, казалось бы, должна была давать школа. В течение последующих двух или трех лет произошло заметное упорядочение содержания и стиля школьного обучения.
Основу его теперь составили математика, естественнонаучные дисциплины, родной язык, история и география; было сокращено преподавание социальных дисциплин, с заменой их основами марксизма-ленинизма. Метод практического обучения был официально осужден, занятия стали регулярно проводиться в школьных помещениях, в то время как преподавание ремесла и физического труда исчезло полностью. Преподавание отныне велось по официально одобренным учебникам. Была восстановлена система тестов и экзаменов, но отметки теперь выставляли только учителя, а не ученики, что раньше случалось нередко.
Особый интерес среди новоутвержденных программ представляет программа по истории. Учителям истории было предписано избегать “абстрактных социологических схем” и в изложении исторических событий придерживаться хронологического порядка, закрепляя в памяти учащихся важные события, имена и даты. Старейшина историков-марксистов Покровский, чье слово в двадцатые годы было законом, впал в немилость. Имена царей, даты и битвы — особенно те, в которых русские вышли победителями, — снова входили в моду. Национальными героями стали Иван Грозный и Петр Великий, несмотря на то, что они были типичными угнетателями; создание и укрепление мощного российского национального государства было признано более важным, чем эксплуатация широких народных масс.
В начале сороковых годов (1943 г.) символом возврата к дореволюционной школе стало восстановление школьной формы, вплоть до обязательных косичек для девочек. Было введено и платное обучение в старших классах средней школы: поскольку они готовили учеников для поступления в высшие учебные заведения. Результатом этой меры должно было стать разделение ремесленного и академического обучения. Последнее становилось уделом более привилегированного слоя.
Другой приметой развития этих процессов стало прекращение систематических наборов рабочих в высшие учебные заведения. Рабфаки были сначала уменьшены, а затем повсеместно упразднены. В 1938 г. их заменили заочные факультеты, где простые рабочие могли продолжить свое образование, занимаясь или по вечерам, или заочно. В любом случае учиться они могли теперь только после окончания полного рабочего дня и без всякой финансовой поддержки. Рабочие и крестьяне утратили теперь те преимущества, которые они имели при поступлении в институты. Отбор абитуриентов отныне осуществлялся в соответствии со строго академическими критериями. В 1940 г. была введена плата за обучение в размере 300–500 р. в год, однако студенты, получавшие на экзаменах наивысшие оценки, платили меньше или вовсе освобождались от платы.
К концу тридцатых годов система образования в целом была реорганизована таким образом, что были восстановлены ее традиционные — т.е. дореволюционные — формы. Это полностью соответствовало нуждам общества, ставшего теперь иерархическим, имперским и консервативным. Только один новый элемент появился в этой системе, но именно он и был главным. Речь идет о постоянном насильственном изучении марксизма-ленинизма всеми учащимися и студентами. Это было частью работы по введению жесткой и скучной ортодоксии во все сферы интеллектуальной и культурной жизни, поскольку именно она стала и для Сталина, и для нового правящего класса единственной законной идеологией. Все это нуждается в дополнительном исследовании.
Эта идеология была порождением ленинизма. Однако в дело пошли такие его элементы, которые позволяли придать ему новую, более жесткую и монолитную форму. Сталин вытащил на свет божий специфически ленинское положение о “социализме в отдельно взятой стране”. Ленин высказывал соображения такого рода в статьях, датируемых периодом, когда в одночасье рухнули и надежды на мировую революцию и военный коммунизм. Сталин утверждал, что по природе своей социалистическая революция отличается от буржуазной. Поскольку социалистическая экономика не вызревала внутри буржуазного общества (как буржуазная экономика вызревала внутри общества феодального), то, следовательно, создание социалистической экономики является задачей государства после свершения социалистической революции. Буржуазная революция обычно заканчивается с захватом власти, в то время как для пролетарской революции захват власти является лишь началом, после которого власть используется как рычаг для переустройства старой экономики и для строительства новой. Эти положения, несомненно, находятся в противоречии с мыслями Ленина, высказанными им в “Империализме, как высшей стадии капитализма” и “Государстве и революции”. В этих работах Ленин утверждал, что централизованная экономика развивается внутри позднего буржуазного общества, что позволяет простому рабочему люду просто взять ее под свой контроль и в дальнейшем использовать ее как готовую полусоциалистическую экономику. В предложенной Сталиным новой формулировке основное внимание уделялось государству, чью позитивную руководящую роль он всячески подчеркивал. Совершенно очевидно, что теперь и речи не могло быть об “отмирании государства”, по крайней мере до достижения фазы зрелого социализма. Напротив, Сталин утверждал, что по мере продвижения Советского Союза к социализму будет нарастать сопротивление его внутренних и внешних врагов; соответственно советское государство должно стать сильным, чтобы оказать сопротивление “классовому врагу” и победить его.
Учение Сталина — с последними дополнениями оно получило название марксизм-ленинизм-сталинизм — было систематически изложено в “Кратком курсе истории ВКП(б)”, который стал основной интеллектуальной пищей каждого школьника и студента страны. Там было показано, как партия большевиков под неизменно мудрым руководством Ленина и его ученика Сталина совершила Октябрьскую революцию и затем приступила к планомерному строительству социалистического общества, вопреки всем покушениям внутренних и внешних врагов. Все прочие лидеры большевиков — если им только не посчастливилось умереть до начала чисток — были объявлены вредителями, саботажниками или изменниками, которые делали все от них зависящее, чтобы заставить партию свернуть с избранного двумя великими людьми пути. Это примитивное и мифологизированное изложение советской истории с его ходульными героями и злодеями было предназначено для едва образованных, вышедших из низов людей, занявших теперь посты идеологов, пропагандистов и агитаторов в широко раскинувшейся партийной организации. С самого момента своей публикации “Краткий курс” стал высшим и непререкаемым авторитетом по всем затронутым там вопросам. Другие писания на те же темы должны были повторять священные слова хозяина. Каждый школьник и студент был обязан прилежно изучать его и на экзаменах воспроизводить оттуда наизусть целые пассажи. “Краткий курс” стал каноническим текстом сталинизма.
Верил ли народ всему этому в действительности? Это один из тех вопросов, на который труднее всего ответить, поскольку речь идет о закончившейся эпохе. Тем более, что имеется лишь считанное количество откровенных признаний тех, кто был; столпом системы. Для молодых людей сталинизм обладал, несомненно, большой привлекательностью: он давал цель, для достижения которой каждый посвящал себя служению другим, он давал возможность верить, что жизнь можно и должно прожить во всей ее полноте. По словам Раисы Орловой, которая в конце тридцатых годов была студенткой ИФЛИ (Институт истории, философии и литературы, образованный на базе гуманитарных факультетов Московского университета), она страстно хотела быть счастливой и жила с плотно закрытыми глазами. Все отрицательные стороны жизни просто отскакивали от этих молодых людей, вытесняемые их полностью зашоренным сознанием. Далее она пишет, что если бы кто-нибудь явился в аудиторию и рассказал бы правду о голоде, срежиссированных судах и трудовых лагерях, ему бы не поверили — напротив, такого человека заставили бы замолчать. Таким образом, многих на пожизненное служение сталинистскому государству подвигала вполне естественная смесь из заботы о собственных интересах, спонтанного оптимизма и альтруистической самоотверженности.
Другой привлекательной чертой этой идеологии была ее определенность, дававшая возможность отбросить все сомнения. Немецкий коммунист Вольфганг Леонхард, который учился в Москве в 1935–40 гг., позднее писал, что марксизм-ленинизм был для них единственно научным мировоззрением. Все прочие — социал-демократы, либералы, консерваторы, имели свои мнения, но только они, марксисты-ленинцы, обладали научным мировоззрением. Они могли быть специалистами по тем или иным вопросам, “но мы знали фундаментальный ответ на загадки прошлого, настоящего и будущего для всех стран и народов”. Перед величием этой ясности личные сомнения, порожденные случайными арестами и театрализованными судебными представлениями, казались совершенно незначительными.
Тем не менее не вызывает сомнения, что едва ли не большинство населения не могло полностью доверять официальной идеологии. Так чем все же занимались эти люди?
Здесь мы подошли к странной и парадоксальной черте советского общества. Люди громогласно повторяли идеологические заклинания, но — Боже сохрани! — никогда не верили им всерьез и не поступали таким образом. Так, каждый должен был со всей убежденностью повторять утверждение, что советская конституция 1936 г. является “самой демократической в мире”, но только полоумный мог попытаться воспользоваться провозглашенными в ней демократическими свободами. Можно привести и противоположный пример: массовые аресты и трудовые лагеря никогда не упоминались в средствах массовой информации. Но все знали, что люди внезапно исчезают, что с ними происходят страшные вещи и что многие из арестованных погибли, — а режиму и нужно было, чтобы об этом все знали.
В результате большая часть народа вынуждена была вести двойную интеллектуальную и духовную жизнь. Одна — у всех на виду — человек повторял самую гротескную ложь и молчал о страшной истине. Вторая ограничивалась кругом самых доверенных друзей, признававших эту страшную правду, если кто-то один имел смелость ее увидеть. Многие вообще никому не, доверяли полностью, поскольку вездесущий НКВД повсюду имел своих осведомителей (стукачей, как их принято было называть).
Государственная монополия на информацию и средства массовой коммуникации, осуществляемая таким образом и подкрепленная широко распространенной практикой политических доносов, приводила к упадку интеллектуальной и духовной жизни нации. То, что как раз и позволяет людям в другом обществе составлять свое мнение по поводу политических вопросов — сравнения и публичные дискуссии относительно неудобных фактов, — стало совершенно невозможным. В этих условиях большинство людей просто не знало, ч т о им думать, и впадало в цинизм и примиренчество или пребывало в двойственности и замешательстве, которые Джордж Оруэлл удачно окрестил “двоемыслием”.
Таким образом, функция идеологии заметно изменилась с тех пор, когда был жив Ленин, провозгласивший, что “учение Маркса всесильно, потому что оно верно”, и настаивавший на своей интерпретации этого учения, поскольку хотел добиться определенного результата. Его товарищи, несмотря на периодические колебания, поддерживали его, так как хотели “изменить мир”. Но по мере увядания утопической мечты и усиления того сопротивления, которое оказывал реформаторам реальный мир, партия раскололась на две группы. Представители первой (Троцкий и левые) хотели вернуться в утопию, применяя даже большее насилие, чем раньше. Другие (Бухарин и правые) были готовы осознать реальность и приспособиться к ней. Сталин избрал третий путь. Он состоял в дальнейшем укреплении власти, захват которой был единственным осязаемым достижением большевиков, и в отказе от утопических мифов в практической деятельности. Утопические мифы по-прежнему были в ходу, но использовались не как средство переустройства общества, а для укрепления существующей структуры власти и для принуждения населения подчиниться ей.
Теперь новый идеологический стиль не был руководством к действию, но представлял собой систему стилизованных мифов и вымыслов, коим население было обязано воздавать символические почести. Подлинная вера в мифы могла оказаться гибельной: теперь требовались только внешние проявления покорности. Выдумка о том, что “жить стало лучше, жить стало веселее”, заставляла людей безропотно примиряться с низкой заработной платой, продолжительным рабочим днем и чудовищными жилищными условиями. Миф о “научной природе марксизма-ленинизма-сталинизма” должен был заставить всех принять существующий режим, так как он обладает научным пониманием истории и уверенно добивается выполнения своей основной исторической цели. Мифы об “усилении классовой борьбы”, о “врагах народа”, об “агентах империализма”, шпионах, диверсантах и прочих подобных вещах в целом оправдывали бдительность и подозрительность по отношению к соседям по дому, а равно и существование гигантского неконтролируемого аппарата службы безопасности, необходимость огромного количества оружия и всеобщую воинскую повинность.
Только один миф перестал быть таковым: речь идет об “империалистической угрозе”. В 1941 г. он стал реальностью, причем весьма нетривиально. Примечательно, что Сталин испытал нечто вроде нервного срыва, когда один из выдуманных им мифов превратился в действительность, и не сразу смог повернуться лицом к ней. На деле нападение Гитлера дало коммунистическому режиму ту легитимность, которую он во многом потерял в глазах населения.
Некоторые аспекты идеологии сталинизма напоминали религию. Он претендовал на то, что в полной мере познал человеческую природу и даже Вселенную — в форме “диалектического материализма”. Фоном ее служили ритуалы и церемонии, отчасти напоминавшие религиозные. Но поскольку эта доктрина была по преимуществу политической и экономической, сталинизм не преуспел в исполнении некоторых основных функций религии. Человеческие вера и духовные ценности считались вторичными — с точки зрения марксизма-ленинизма-сталинизма они не имели самостоятельного значения, поскольку являлись простыми производными. Эти лакуны вызывали чувство сильной неудовлетворенности, и потому в том варианте идеологии, который предназначался для публики, было допущено некоторое возрождение автономной субъективности. В литературе и искусстве прежде всего возник культ поклонения герою, семейной привязанности и романтической любви. Все это было далеко от классического марксизма, но отвечало нуждам новых “красных специалистов”, людей низкого социального происхождения и ограниченного культурного кругозора.
Человеком, в наибольшей степени связанным с новыми тенденциями в литературе, оказался Максим Горький. Он был весьма недоволен деспотическим стилем управления ранних большевиков, и большую часть двадцатых годов прожил в Италии. Начиная с 1928 г., партия пыталась вернуть его домой, понимая, что ей нужен человек, снискавший себе имя “великого пролетарского писателя”. Горький в конце концов сдался. Объяснить это можно по-разному: может быть, потому, что состарился и начал тосковать по дому, может быть, разочаровавшись в других писателях-эмигрантах, может быть, он действительно верил, что его родина строит новую жизнь. Как бы то ни было, он вернулся, и это событие вызвало большой общественный отклик. Он получил в качестве жилья городской особняк и две загородные виллы, одна из которых находилась в Крыму. Мебелью и продуктами его обеспечивал тот же отдел НКВД, который заботился о Сталине и других членах Политбюро, с такой же строгой охраной.