Сам Ленин, разумеется, подобное поведение не приветствовал. Чтобы заставить всех относиться с большим уважением к квалифицированным специалистам, в которых так нуждалась страна, Ленин опубликовал письмо Дукельского в “Правде”. Разногласия не прекратились, но тем не менее многие специалисты пришли к выводу, что с коммунистами можно работать, поскольку их правительство явно собирается восстановить закон и порядок, уделить особое внимание развитию техники и даже поставить рабочих на место. Генерал Ипатьев, ведущий специалист в области химического производства при царе и человек весьма консервативных взглядов, согласился стать при коммунистах директором Государственного научно-технического института, поскольку, что бы там о них ни говорили, коммунисты “спасли страну от анархии и по крайней мере временно сохранили ее интеллигенцию и ее материальное благополучие”. Среди специалистов широко распространилось сменовеховство, теория, согласно которой большевики теперь воплощали в себе Великую Россию, т.е. делали именно то, в чем потерпело фиаско царское правительство.
С самого начала правительство организовало строгий учет специалистов, которых явно катастрофически не хватало. Уже в декабре 1918 г. Совнарком начал их регистрацию, чтобы потом использовать в промышленности и управлении экономикой. На XII съезде партии Оргбюро объединило эти списки с досье, которые вел Сталин “для учета и распределения кадров”, и эта объединенная система начала быстро разрастаться. Таким образом, государство получило возможность в большей степени контролировать благонадежность специалистов, хотя пока что не пыталось избавиться от наименее надежных — их просто было некем заменить. Даже в 1928 г. из списков следовало, что из всех инженеров, работающих в советской промышленности, только 138 были членами партии. Прямо противоположное положение существовало среди административного аппарата управления промышленностью, где количество членов партии доходило до 70%, но лишь немногие из них были действительно квалифицированными работниками. Так случилось потому, что партия выдвинула многих своих представителей на руководящие должности. На этих практиков — людей, не имевших специального образования, но обладавших практическими навыками, — партия могла положиться больше, чем на беспартийных специалистов.
Этот разрыв между аппаратом управления и образованными специалистами партия не могла терпеть до бесконечности. Она хотела разрешить проблему, подготовив собственных специалистов. Но эта работа в течение 1920-х гг. сталкивалась с серьезными трудностями. В институты и техникумы, занятые подготовкой специалистов, предпочтительно допускались лица рабоче-крестьянского происхождения. Разумеется, они были хуже подготовлены к учебе, чем представители среднего класса и интеллигенции. Для восполнения пробелов в знаниях наименее грамотные студенты прежде всего проходили курс подготовки на рабфаках, или “рабочих факультетах”. Созданные в 1919 г. рабфаки были предназначены для того, чтобы студенты из рабочих и крестьян, не имевшие полного среднего образования, могли получить начальные знания, необходимые для дальнейшего обучения по избранной специальности. Результаты были неоднозначны, и многие из выпускников техникумов обманули ожидания своих преподавателей. Совершенно очевидно, что некоторое их количество — советская статистика не сообщает, какое именно, — вообще не смогли закончить курса. В университетах и техникумах поднималась волна негодования против преподавателей, особенно в комсомольских организациях.
В конце концов партия решила предпринять наступление против “буржуазных специалистов” в промышленности и вузах (высших учебных заведениях), подобно тому, как это проделывалось в системе управления экономикой. Сделать это было нетрудно, поскольку рабочие, как мы видели, были очень недовольны привилегиями для “буржуев”. Между 1928-м и 1931 гг. прошла серия сенсационных процессов над этими специалистами, получивших прекрасное освещение в печати. В первом из этих процессов, Шахтинском, в мае 1928 г. пятьдесят три инженера, трое из них — граждане Германии, были обвинены во вредительстве, организации несчастных случаев и установлении связей с капиталистами, бывшими владельцами шахт. На самом же деле некоторая часть иностранного оборудования была испорчена отчасти по неопытности, отчасти из-за небрежности, а пожары и взрывы вообще время от времени случаются на шахтах. Эти несчастья происходили не так уж и часто, но тогда впервые правящий режим преднамеренно воспользовался ими как оружием в борьбе с “классовыми врагами”. В Москве, в Колонном зале, прошло публичное слушание дела, сопровождавшееся кампанией в прессе под лозунгом “Смерть вредителям!”. Некоторые подсудимые признали предъявленные им обвинения, другие признали их лишь частично, третьи отказывались от ранее данных показаний. С точки зрения более поздних требований, спектакль был поставлен из рук вон плохо. Это, однако, не помешало вынести одиннадцать смертных приговоров, причем пять из них действительно были приведены в исполнение.
Сталин завершил процесс предупреждением, что “шахтинцы” скрываются во всех отраслях промышленности. “Вредительство буржуазной интеллигенции, — предупреждал Сталин, — стало одной из самых опасных форм оппозиции строительству социализма”. Вскоре последовали новые процессы. Как уже говорилось выше, на одном судилище работавшие в Госплане меньшевики были обвинены в “преступных” попытках подорвать индустриализацию страны путем занижения плановых показателей. В другом процессе сорок восемь ведущих руководителей пищевой промышленности обвинялись в саботировании снабжения продовольствием — очень легкий способ объяснить его постоянную нехватку. Известным агрономам Чаянову и Кондратьеву вменялся в вину сговор с кулаками с целью воссоздания партии социалистов-революционеров и свержения советской власти. Было уволено и арестовано несколько тысяч инженеров. Позднее, в 1931 г., поток процессов более или менее иссяк — это случилось по причинам, о которых мы поговорим позднее.
В системе образования начались чистки, проходившие менее драматично, но зато имевшие куда более широкие масштабы. Комсомольские и партийные комитеты стремились избавиться от студентов, имевших “старорежимное” происхождение. Среди студентов количество выходцев из рабочего класса поднялось с 30% в 1928–29 гг. до 58% в 1932–33 гг. Беспартийных преподавателей освистывали, а в некоторых случаях подвергали прямым словесным атакам. Многие из них были уволены по решению ученых советов университетов — последние теперь решительно пополнялись ставленниками партии. До поры до времени Академия наук была раем для беспартийных ученых, но теперь больше сотни исследователей было арестовано, а в руководство Академии партия ввела своих людей. Были расширены Коммунистическая академия и Институт красной профессуры, подготовившие ученых-марксистов для преподавания общественных дисциплин в 1919–21 гг. (один из выпускников Института красной профессуры, М.А.Суслов, стал впоследствии главным идеологом партии).
Что касается общеобразовательных школ, то советская педагогическая теория 1920-х гг. в общем делилась на два основных направления. Представители первого из них считали, что школы должны учить в основном тому же, что и школы царской России, и были в этом поддержаны Лениным. Он считал, что жизненно важно обеспечить всем детям доступ к основам образования, но не видел необходимости полностью пересматривать его содержание, разве только следовало добавить к нему овладение некоторыми практическими навыками. В целом же дети рабочего класса и крестьянства должны научиться тому же, что и “буржуазные” школьники. Второе направление, ассоциирующееся прежде всего с именем педагога-утописта В. Н. Шульгина, призывало изменить содержание школьного образования и приспособить его к новому обществу. Для этого предполагалось отбросить академичность традиционной педагогики и обратиться к практическим предметам и изучению ремесел, предпочтительно не за школьной партой, а в трудовом коллективе. Шульгин считал, что любая система формального образования неизбежно будет элитарна, и подверг критике систему школьного образования, созданную Народным комиссариатом просвещения (Наркомпрос). Им руководил Луначарский, чьи взгляды на проблему образования были близки ленинским.
Большую часть двадцатых годов преподавание в школах велось вполне традиционными методами, отчасти потому, что обучение новым методам преподавания оставалось недоступным для большинства учителей, отчасти из-за простой нехватки средств на эти амбициозные эксперименты. Прогресс шел медленно, даже в таком основополагающем вопросе, как всеобщее начальное образование.
Затем в 1929 г. под воздействием развернувшейся вокруг шахтинского дела кампании и не без активного участия комсомола Луначарский был смещен со своего поста, и реформа стала развиваться в соответствии с идеями Шульгина. Старшие классы средней школы были преобразованы в техникумы, или профессионально-технические училища, и в конце 1930 г. во все школы поступило распоряжение прикрепиться к какому-либо производству с тем, чтобы ученики могли получить начальные трудовые навыки. Теперь школьники мало времени проводили в классах. Местом их учебы стали “новостройки”, где они становились членами рабочих коллективов (и таким образом могли приобщиться к пятилетке), а также общественная и политическая работа. Увеличилась и доля политзанятий в учебном процессе. В деревне школьники и студенты были вовлечены в “культурную кампанию” по ликвидации неграмотности. Она сопровождалась увольнениями учителей, закрытием церквей и арестами священников.
Еще даже не успев толком начаться, эти эксперименты столкнулись с серьезными трудностями. Некоторые дети поняли, что они получают чрезвычайно узкое образование: так, в одной из орловских школ старшеклассников учили на “техников-птицеводов”. Директора заводов часто очень неохотно принимали присланных к ним необученных и недисциплинированных подростков, нарушавших строгое рабочее расписание. В Туле школьники были вынуждены устроить демонстрацию протеста, “появившись в заводских воротах с лозунгами, плакатами и песнями для того, чтобы их допустили к производству”. Иногда, напротив, директора проводили совершенно иную политику и использовали детей как даровых подсобных рабочих. Можно предположить, что школьники работали в Донбассе на угольных шахтах, а в одном среднеазиатском местечке ученики пятого-седьмого классов (в возрасте от одиннадцати до тринадцати лет) две недели подряд были заняты не чем иным, как сбором хлопка. Дети, работающие на новостройках, должны были время от времени отмечаться по утрам в школе, наскоро выполняли свои уроки и затем исчезали на оставшуюся часть дня. Фраза Шульгина об “отмирании школы” угрожала превратиться в малоприятную реальность.
Как мы увидим позже, “культурная революция” в школах продолжалась не очень долго. Однако она имела долговременные последствия — многие старые беспартийные учителя были уволены, а школьная атмосфера оказалась насквозь пропитанной политикой.
Все эти мероприятия расчистили дорогу для “красных специалистов”, занявших в промышленности и образовании свободные теперь вакансии “буржуазных специалистов”. Сделано все это было очень быстро. Так, например, в вузах число преподавателей и исследователей, получивших образование после революции, выросло с 40% в 1928 г. до 75% в 1933 г.; большинство из них заняли места изгнанных.
Помимо подготовки кадров надежных специалистов, партия начала также выполнять ударную программу воспитания своих будущих лидеров, людей, которые должны были обладать как проверенным опытом партийной работы, так и самой высокой технической квалификацией. В июле 1928 г. Центральный Комитет приказал начать набор тысячи партийцев, которые должны были быть направлены в технические институты для получения высшего образования.
Это был первый из серии массовых наборов “тысячников” — как стали называть этих людей. Их кандидатуры предлагались комсомолом, партией и профсоюзными комитетами или политотделами Красной Армии, после чего направлялись на трех-пятилетнюю учебу, во время которой получали особые, повышенные стипендии. В большинстве своем это были молодые люди в возрасте около двадцати лет, которые проявили себя как преданные и энергичные работники, покорно выполняющие все поручения партии. Они были сознательно отобраны на жизненно важные партийные и государственные посты еще в начале пятилеток. Виктор Кравченко, даже в горьком положении эмигранта, вспоминает, с каким волнением он, двадцатипятилетний квалифицированный рабочий металлургического завода в Днепропетровске, в 1930 г. явился в контору по вызову директора. Там он, сидя у огромного стола красного дерева, увидел члена Центрального Комитета Аркадия Розенгольца. Тот попросил его кратко рассказать биографию (обычный советский ритуал), а после сказал: “Ты молодой человек, тебе и двадцати пяти еще нет. Партии нужны инженеры. Ты хочешь учиться? Мы пошлем тебя на несколько лет в технический институт. Партии ты отплатишь своими лучшими достижениями. Партии нужна собственная техническая интеллигенция, чтобы выполнять задачи индустриализации в соответствии с ее политикой”. Так молодой Кравченко попал в Харьковский технологический институт, где изучал самолетостроение. Он оказался в чрезвычайно пестрой толпе студентов, в большинстве своем двадцатитрехлетних. Некоторым было за тридцать. Они явились в институт с “заводов, доменных печей, шахт и учреждений, из совхозов и армейских лагерей”. Здесь были темнолицие среднеазиаты, никогда не видавшие западного города, ветераны войны, бывшие сибирские партизаны, а также партийные работники, хорошо осведомленные о новой политической конъюнктуре. Несмотря на то, что многие из них получали повышенную стипендию, в материальном отношении жизнь была тяжелой. По словам Кравченко, зимой 1930–31 гг. в их общежитии “Гигант” было так холодно, что замерзала вода в ванной. Студенты подбирали случайные куски дерева, доски от заборов, сломанную мебель и старые газеты, которыми топили крошечную железную печурку в своей комнате, с разваливающейся, состоящей из многих сочленений трубой, выведенной в окно. Так они жили, учились, спорили и мечтали об индустриальном будущем своей страны, в то время как жестокий мороз и голод были в настоящем.
Качество их образования вызывает некоторые сомнения — отчасти из-за отсутствия у них должной подготовки и той скорости, с которой они учились, отчасти из-за постоянного преобладания в процессе обучения политической пропаганды. По словам Кравченко, те, кто не мог усвоить “Капитала” Маркса и диалектики Энгельса, работ Ленина и, самое главное, трудов Сталина, отчислялись из института даже быстрее, чем те, у кого были неприятности с расчетами и проектами. С другой стороны, те, кто пользовался политическим доверием, часто бывали агрессивно самоуверенны и презирали своих “буржуазных” преподавателей. Один химик, поступивший в Киевский политехнический институт в 1930 г., вспоминал, что некоторые студенты прерывали лекции оскорблениями и смехом, превращая занятия в “партизанскую войну”, а один студент, бывший солдат Красной Армии, имел привычку, явившись на экзамен, вытаскивать заряженный револьвер и класть его на стол перед преподавателем.
Как бы ни было ущербно их образование, эти студенты должны были все же стать серьезной политической силой. Они обладали политической и технической грамотностью и потому идеально подходили для руководства в период становления плановой экономики. Как показало исследование, проведенное Шейлой Фицпатрик, во время первой пятилетки таким образом в высшие учебные заведения поступило около 110 тысяч совершеннолетних рабочих-коммунистов и около 40 тысяч беспартийных. В 1932–33 гг. они составляли треть от общего числа людей, обучавшихся в высших учебных заведениях. Скольким из них удалось успешно закончить учебу, мы не знаем — эти цифры никогда не публиковались. Достоверно известно лишь то, что один, позднее прославившийся студент, Н. С. Хрущев, сделать этого не смог. Однако лица, успешно завершившие свое образование, — а иногда и не преуспевшие в этом, — получали необыкновенно благоприятные шансы на быстрое продвижение по службе. Их появление на политической арене совпало с подготовкой Сталиным великих чисток 1936–39 гг., когда жестоко расправились и с ленинской старой гвардией, и с “буржуазными специалистами”, и с практиками. Недавние выпускники институтов были готовы занять их места. Нельзя сказать, что ни один из “красных специалистов” не попал в жернова чисток — напротив, это случилось со многими. Но те, кто выжил, устроились очень хорошо и могли, перешагнув через трупы своих предшественников, наслаждаться тем, что деликатно называется “ростом социальной мобильности”.
“Культурная революция” совершалась и в той сфере общественной жизни, которая на Западе обычно ассоциируется со «словом “культура”. Рассмотрим это на примере литературы, каковая для большевиков, высоко ценивших словесную пропаганду, имела особое значение. Как и все прочие “специалисты”, писатели отнюдь не единодушно приветствовали приход большевиков к власти. Когда в ноябре 1917 г. большевики созвали их на “организационную встречу”, на приглашение, кроме Александра Блока и Владимира Маяковского, откинулись лишь трое или четверо. Самый известный из них, Максим Горький, который в прошлом был большевиком, громил за “постыдное отношение к свободе слова” Ленина и Троцкого. На самом деле большинство наиболее известных писателей того времени не сотрудничало с большевиками, а эмигрировало.
Те, кто остался в России, стремились объединяться в группы. Это типично для поведения писателей в кризисные периоды истории, и несомненно, что во время гражданской войны только принадлежность к какой-либо группе давала возможность хотя бы минимально удовлетворять основные жизненные потребности. Даже когда физические условия существования улучшились, писатели поняли, что им по-прежнему легче всего совместно владеть журналом или издательством, где они могли проводить свои встречи и рассчитывать на публикацию своих произведений. К тому же выяснилось, что теперь им нужно завоевывать благосклонное отношение и покровительство партии, чего опять-таки легче добиться коллективом.
Эти творческие группы были чрезвычайно разнообразны. В первые дни осуществленной утопии некоторые пытались распространять некую особую “пролетарскую культуру”. Пользуясь поддержкой Луначарского, они создавали на заводах хоры, театральные и художественные студни, ставили спектакли, писали картины и распевали гимны, основным содержанием которых была жизнь рабочего класса. Создавались даже симфонии заводских гудков и свистков. Можно предположить, что наивысшей точкой развития пролеткульта была постановка на улицах Петрограда “Мистерии освобожденного труда”, приуроченная к первомайским праздникам 1920 г. В ней принимали участие две тысячи солдат Красной Армии и студенты театральных училищ. Тридцать тысяч зрителей пели “Интернационал”.
Тем не менее большинство партийных вождей отвергало идею возможности существования специфической “пролетарской культуры” как совершенно абсурдную. В этом вопросе, как и в военной и технической областях, Троцкий и Ленин придерживались единой точки зрения и полагали, что пролетарские писатели должны прежде всего овладеть прирожденным мастерством деятелей аристократической и буржуазной культуры. Троцкий в своей статье “Литература и революция” (1923) особо подчеркнул, что партия не должна командовать в сфере искусства, а, по мнению Троцкого, должна поощрять искусство, покровительствовать ему и осуществлять только косвенное руководство. Действуя в таком духе, партия на протяжении почти всех 1920-х гг. терпимо относилась к различным направлениям литературы и даже поощряла их, кроме, разумеется, тех, что были признаны “контрреволюционными”. Еще в 1925 г. Центральный Комитет призывал к свободному соревнованию между различными “группами и течениями”, назвав, правда, “пролетарских писателей” будущими идеологическими руководителями советской литературы.
На осуществление этого “будущего идеологического руководства” более всех других претендовала одна группа. Это был РАПП — “Российская ассоциация пролетарских писателей”, издававшая журнал “На посту”. В отличие от Пролеткульта, с которым РАПП состоял в отдаленном родстве, последний имел в своем составе лишь немногих настоящих рабочих. На самом деле, большинство рапповских писателей происходило из интеллигенции и опиралось на молодежное партийное движение — комсомол. Наиболее заметная в РАППе личность, Леопольд Авербах, был одним из основателей комсомола и даже секретарем его московской организации; кстати, он приходился родственником Свердлову. Вследствие всего этого рапповцы были группой партийных активистов, и когда они объявляли, что осуществляют “пролетарскую гегемонию”, то на самом деле благодаря обычной смысловой подтасовке подразумевалось, что они представляют в литературе партийные интересы. Само название рапповского журнала выдает их литературную позицию: “Мы должны стоять на посту, чтобы обеспечить чистоту и твердость коммунистической идеологии”.
Таким образом, неудивительно, что основным занятием рапповцев была не собственно литература, но литературная критика. В конце 1920-х гг. несколько “попутчиков” — терпимых властями беспартийных писателей — пали жертвами рапповских атак. Маяковский пытался утихомирить их тем, что сам стал членом РАППа. Опыт сотрудничества с этой организацией оказался для Маяковского столь печальным, что, вероятно, сыграл немалую роль в самоубийстве поэта в 1930 г. Другим cause celebre[8] стала рапповская атака на Замятина. Его роман “Мы” был опубликован за границей, поскольку сатира оказалась чрезмерной для любого издательства в России. В романе описано будущее общество, где люди лишены фантазии путем проведения специальной операции — “фантазиэктомии” — для того, чтобы они могли наслаждаться безмятежным “математически определенным счастьем”. РАПП возражал против факта заграничной публикации (хотя до сих пор это было общепринятой практикой) и осуждал взгляды Замятина. Под давлением РАППа (поддержанного редакционной статьей “Правды”, объявившей эту литературную группу “ближайшей к линии партии”) издательства отказывались печатать Замятина, его книги изымались из библиотек, а пьесы не ставились в театрах. В 1931 г. Замятин написал письмо непосредственно Сталину, где утверждал, что для него лишение возможности писать равносильно “смертному приговору”. Замятин допускал, что имеет очень неудобную привычку говорить не то, что выгодно, но то, что кажется ему правдой. В особенности же, писал Замятин, он никогда не скрывал своего отношения к литературному раболепию, карьеризму и отступничеству. “Я всегда считал и считаю, что они унизительны и для писателя, и для революции”. Замятин просил дать ему возможность уехать, чтобы продолжать писать. Сталин выдал ему выездную визу.
Так возник разрыв между эмиграцией и советской культурой, существующий до нашего времени. Но триумф РАППа не был продолжительным. Деятели “культурной революции” тоже были уничтожены — в общепринятом порядке.
СТАЛИНСКИЙ ТЕРРОР
В поэме на смерть Ленина в 1924 г. Маяковский писал: “Я боюсь, /чтоб шествия/ и мавзолеи, /поклонений/ установленный статут /не залили б/ приторным елеем /ленинскую/ простоту”. Опасения эти в полной мере оправдались — что, может быть, в известной степени помогает понять причины самоубийства поэта в 1930 г. Что касается Сталина, то к своему пятидесятилетию в декабре 1929 г. он уже разгромил правую и левую оппозиции и был близок к тому, чтобы окончательно узурпировать память о Ленине и занять его место. 21 декабря все советские газеты были наполнены панегириками в честь Сталина. “Правда” на протяжении целых пяти дней публиковала списки организаций, пославших ему свои поздравления, где часто встречалось слово “вождь”. В совместном послании Центрального Комитета и Контрольной комиссии партии его приветствовали как “наилучшего ленинца и старейшего члена Центрального Комитета и его Политбюро”. В изданной по случаю юбилея официальной биографии Сталин был назван “самым преданным учеником Ленина” и “выдающимся продолжателем”, его дела, человеком, который всегда был вместе с Лениным, никогда не отступал от него и не предавал его. Таким Сталин хотел себя видеть — апостолом Петром коммунистической псевдоцеркви, более преданным Ленину, чем был предан Христу настоящий Петр, даже если Ленин был окружен ренегатами и изменниками.
Эти публикации по случаю пятидесятилетия Сталина начали процесс переписывания истории — то, что Михаил Геллер и Александр Некрич назвали “национализацией памяти”. Впоследствии это сыграло в интеллектуальной жизни Советского Союза поистине разрушительную роль. Даже бывшие члены оппозиции присоединились к общему хору славословий. Особенно это было заметно на XVII съезде партии в 1934 г., так называемом “Съезде победителей”, поскольку он ознаменовал собой “победы” в коллективизации и в выполнении первого пятилетнего плана. Бухарин тогда назвал Сталина полководцем пролетарских сил, “лучшим из лучших”, а Каменев предрекал, что современная эпоха войдет в историю как эра Сталина, подобно тому, как предшествующая вошла в историю как эра Ленина. Все эти славословия сопровождались самоуничижением оппозиции, ритуальными признаниями того, что Сталин одержал над ними верх не только морально, но и физически.
Нет ничего удивительного в том, что внутри партии и вне ее нашлись люди, готовые противостоять этому потоку славословий. Разумеется, были и такие, кто испугался человеческих и экономических жертв, которые страна должна была заплатить за подъем промышленности и сельского хозяйства. Осенью 1930 г. были выведены из состава Центрального Комитета и переведены на низшие должности председатель Совета министров РСФСР Сырцов и Ломинадзе, один из первых секретарей в Закавказье. Причиной послужили их сомнения по поводу завышенных цифр плановых показателей и недостаточного внимания со стороны правительства к болезням крупного рогатого скота, о чем упоминали в разговорах с коллегами. Более серьезную угрозу таила в себе циркулировавшая между членами Центрального Комитета в 1932 г. программа Рютина. В ней содержались призывы распустить колхозы, уменьшить капиталовложения в промышленность с целью возрождения сельского хозяйства, розничной торговли и производства потребительских товаров. Рютинская программа не получила известности, однако в ней, вероятно, содержались резкие нападки персонально на Сталина, этого злого гения русской революции, чье властолюбие привело страну на край пропасти. ГПУ обнаружило, что Рютин имел группу из пятнадцати-двадцати энергичных последователей, куда входили некоторые бывшие члены правой оппозиции и кое-кто из “красных профессоров”. ГПУ доносило, что Рютин пытался развернуть подрывную деятельность в комсомоле и среди студентов и рабочих.
Дело Рютина показало, какие настроения царят в Политбюро. ГПУ рекомендовало приговорить Рютина к смерти. Поскольку он был работником аппарата Центрального Комитета, его расстрел ознаменовал бы начало расправ над высокопоставленными членами партии. Сталин был готов создать прецедент и убеждал своих коллег последовать рекомендациям ГПУ, но большинство, возможно, возглавлявшееся Сергеем Кировым (ленинградским первым секретарем), проголосовало против. Рютина просто отправили в ссылку.
Существовало мнение, согласно которому возглавлявшаяся Кировым оппозиционная группа пошла дальше, чем Рютин. Группа сторонников Кирова в Политбюро якобы считала нужным примириться и с оппозицией, и с широкими народными массами, поскольку период наиболее жестоких битв за построение социализма был уже позади. Горький, имевший некоторое влияние на лидеров партии, придерживался, насколько известно, такой же точки зрения. В своих публичных выступлениях Киров не выказывал ни малейших признаков несогласия со Сталиным. Известно, однако, что он был очень популярен и его появление на XVII съезде было встречено бурной овацией. Сталин мог не доверять Кирову и потому, что его удельным княжеством был Ленинград, ставший уже однажды базой для зиновьевской оппозиции.
[8] Cause celebre — (фр.) — типичный случай.