Уместен и другой вопрос: почему чистки все же остановились? Один ответ гласит, что они не прекращались никогда. Служба безопасности даже и теперь сохраняет большую часть данных ей Сталиным полномочий — по крайней мере с точки зрения беспартийного большинства населения. Время от времени она использует их так же, как и при Сталине. Но методы ее действительно дважды претерпевали изменения — после 1939 г. и после 1953 г. Вероятно, причиной первых стало то, что сменившему в 1938 г. Ежова Лаврентию Берия было предписано не повторять действий своего предшественника. Кроме того, аресты достигли такого размаха, что начали угрожать промышленному, научному и воем ному потенциалу страны. Если бы их темпы в течение нескольких лет продолжали оставаться такими, как в 1937–38 гг., то половина страны оказалась бы в лагерях. Единственно разумным — но, возможно, уже запоздалым — решением была бы попытка овладеть ситуацией и прервать цепь неизбежностей. Берия сделал это. Несколько человек, находившихся под следствием, были освобождены. Те же, кто уже был в лагерях, там и остались. Поэтому террор принял спорадический и выборочный характер, стал скорее способом управления, а не истерической кампанией. Точка была поставлена, и не было необходимости прибегать к таким мерам ежедневно.
Трудовые лагеря, куда попадали арестованные — если, разумеется, они оставались в живых, — были прямыми наследниками концентрационных лагерей, образованных по приказу Ленина в 1918 г. Однако природа их и функции с тех пор сильно изменились. Самые большие перемены были результатом первой пятилетки. На протяжении почти всех 1920-х гг. социалисты, сидевшие в тюрьмах и политизоляторах, имели статус “политических” и на тяжелых физических работах не использовались. Это не относилось к уголовникам, “бывшим” представителям правящих классов и “контрреволюционным элементам”. Они должны были заниматься физическим трудом, по крайней мере по содержанию мест заключения.
Но к концу двадцатых годов советское правительство столкнулось с нехваткой рабочих рук, особенно в отдаленных районах с суровым климатом. Вполне естественно, что трудовые резервы были обнаружены в лагерях. В декрете от 26 марта 1928 г. был поставлен вопрос о серии экономических проектов, где с целью экономии затрат предполагалось широко использовать труд лиц, осужденных в целях “социальной защиты”. На конференции работников исправительных учреждений в октябре 1929 г. отмечалось, что местные условия иногда создают серьезные трудности в наборе рабочей силы. Очевидно, что места заключения, имея в своем распоряжении избыток рабочей силы в больших количествах, могут оказать помощь предприятиям, ощущающим нехватку рабочих рук. В 1930 г. Госплан издал инструкцию, где говорилось о необходимости включить в плановую экономику труд лиц, лишенных свободы, Для использования труда заключенных было создано специальное управление Народного комиссариата внутренних дел, ГУЛАГ (Главное управление лагерей). Несмотря на то, что “исправление трудом” в конце концов перестало быть в Советской России (если вообще когда-либо было) конечной целью тюремного заключения, надпись “Труд есть дело славы, мужества и чести” продолжала красоваться над воротами многих лагерей.
Первой великой стройкой, где был широко использован труд заключенных, стал Беломорско-Балтийский канал, или “Беломорский канал имени И. В. Сталина”. Организацией строительства занимался Ягода, впоследствии назначенный главой ГПУ. Для того, чтобы сэкономить иностранную валюту, на строительстве не применялась современная экскаваторная техника: вместо этого пригоняли толпы заключенных. Работы начались в ноябре 1931 г., окончание же их было с большой помпой отмечено в мае 1933 г. Максим Горький во главе команды писателей явился посмотреть на завершенную стройку. Под недреманным оком охранников писатели побеседовали кое с кем из заключенных и принялись за прославление великой работы по “перевоспитанию”, которая, как они объявили во всеуслышание, была проделана на строительстве. Солженицын назвал появившуюся в результате их совместных трудов книгу первым в русской литературе опусом, “прославляющим рабский труд”. Первоначально предполагалось использовать канал в качестве пути для переброски в случае необходимости Балтийского флота в Белое море, но он оказался слишком мелким. Во многом это объясняется поспешностью, с которой велось строительство. Солженицын, который в 1966 г. проехал часть канала, сообщает, что теперь он вообще практически не используется.
Заключенным, строившим Беломорский канал, обещали амнистию, в случае если работа будет завершена в срок. Однако на самом деле подавляющее их большинство было отправлено на другие ударные стройки. Заключенные — зэки, если употребить чисто русский термин, — использовались для работы в нескольких основополагающих отраслях экономики: лесозаготовках, золотодобыче, разработке месторождений платины и цветных металлов, угледобыче и в строительстве всех типов. Особенно велика была нужда в их труде в труднодоступных районах с суровым климатом, куда непросто было привлечь свободных рабочих. Первоначально географический центр трудовых лагерей располагался в Карелии и вдоль побережья Белого моря, где лесодобыча была основной отраслью промышленности. Другие крупные центры со временем возникли в заполярных районах Европейской части России, вокруг Воркуты и в бассейне Печоры, где имелись значительные каменноугольные месторождения; в новых промышленных центрах Западной Сибири и Казахстана, где зэки создавали инфраструктуру шоссейных и железных дорог, шахт и заводов; наконец, наибольшую известность стяжали лагеря в районе Магадана и в бассейне Колымы на Дальнем Востоке. Там имелись месторождения золота, платины и других драгоценных металлов, а также значительные запасы древесины. Этот регион представлял собой промерзший насквозь материк, отрезанный от остальной страны сотнями миль бездорожья. Заключенных доставляли туда специальными судами, которые условиями содержания людей вызывали в памяти худшие страницы трансатлантической работорговли. К концу 1930-х гг. лагеря можно было встретить во всех частях Советского Союза: зоны появились в каждом городе, даже в самой Москве. Они были окружены вышками и заборами с колючей проволокой, а всего в нескольких ярдах от занятых тяжелым трудом заключенных гуляли “вольные” прохожие. В наиболее известной из всех книг, написанных на эту тему, Солженицын назвал систему лагерей “архипелагом”, помещенным внутрь советского континента, пронизанного системой связей между отдельными его островами и герметически закрытого от любых контактов с внешним “нормальным” миром.
Общим местом экономической теории является положение о непродуктивности рабского труда, поскольку раб совершенно не заинтересован в высокой производительности. Однако в ходе выполнения пятилетних планов советские власти оказались не подготовленными для восприятия этой мысли. Им нужно было достичь высоких производственных показателей — пусть даже ценой рабского труда. И действительно, иногда производительность лагерных тружеников оказывалась выше, чем на предприятиях, где работали вольные люди. Секретным оружием, которое использовалось для побуждения зэков к работе, был страх голода. Ежедневный паек зависел от выполнения нормы. Как сообщает Юрий Марголин, при стопроцентной выработке нормы заключенный получал 700 г. хлеба, жидкий суп утром и вечером, кашу вечером и иногда небольшую селедку. Так было во время войны, иногда пайки бывали немного больше. Существовал еще “стахановский” рацион для тех, кто выполнял норму на 150%. Он включал 900–1000 г. хлеба, суп, но с добавлением макарон и даже мясных котлет по вечерам. Согласно сообщению Марголина, только такой рацион отвечал реальным потребностям человека, занятого физическим трудом. Того, что получали не выполнявшие норму заключенные — “штрафной рацион”, — не хватало совершенно. Этот рацион состоял всего лишь из 500 г. хлеба и жидкого супа утром и вечером. Разумеется, каждую вещь можно оценить только в сравнении, и даже такое питание покажется щедрым по сравнению с тем, что получали ленинградцы во время блокады. Тогда даже люди, занятые физическим трудом, имели не больше 250–350 г. хлеба в день. Есть сведения, что во время войны в Карелии крестьяне встречали колонны оборванных зэков и выпрашивали хлеб у них.
Колоссальное давление оказывало на зэков то обстоятельство, что их питание зависело не от индивидуального выполнения нормы, но от бригадного. Пища каждого находилась в зависимости от тяжести труда его товарищей. Такая постановка дела освобождала охранников и надсмотрщиков от необходимости подгонять нерадивых работников: их товарищи сами брали на себя эту роль, чтобы получить пищу в достаточном количестве (или получить ее хоть ненамного больше).
Тем не менее совершенно ясно: чтобы поддерживать существование людей, занятых тяжелым физическим трудом на пронизывающем холоде по десять-пятнадцать часов в день, обычного питания не хватало. Особенно тяжело приходилось тем, кто не привык к такому труду, т.е. большинству политзаключенных. На Колыме один остроумный зэк попросил коменданта лагеря перевести его в категорию лошади, поскольку в этом качестве он будет получать работу и питание, соответствующие его физическим возможностям, а также свое собственное стойло и попону! Комендант отправил его на десять дней в штрафной изолятор, но после смягчился и с барскими шутками разрешил ему получить более теплую одежду и “стахановское” питание.
Но правилом было то, что описывает Марголин. Его бригада никогда не могла справиться с заданием и получить еду в достаточном количестве. Чем голоднее они были, тем хуже работали, а чем хуже работали, тем сильнее голодали. Выхода из этого порочного круга не было. По словам Варлама Шаламова, золотые рудники за три недели превращали здоровых людей в инвалидов: голод, бессонница, многочасовой тяжелый труд, избиения. Ни один рабовладелец прошлого не стал бы столь нерачительно расходовать свой капитал, но НКВД за невольников не платил, и если они умирали, то потерн могли быть легко возмещены за счет новых арестов. Солженицын очень точно назвал лагеря “истребительно-трудовыми”.
Был только один способ вырваться из порочного круга голода, истощения, болезней и медленной смерти — получить “теплое местечко”, не связанное с физическим трудом. Лучшие из них были в лагерной администрации, в больницах, на кухне и в КВЧ — культурно-воспитательной части, странном дополнении некоторых лагерей, соединяющем политическую пропаганду с попытками создавать пьесы и ставить спектакли. Некоторые коменданты лагерей находили удовольствие в том, что владели “крепостными театрами”. Эти “теплые местечки” в полном смысле слова спасали людям жизнь. Марголин заметил, что социальное неравенство нигде не принимало столь вопиющие формы, как в лагерях, где различия между кухонным или любым другим надзирателем и простым зэком, которого выгоняли в лес каждое утро, были большими, нежели различия между миллионером и чистильщиком сапог в Нью-Йорке.
В некоторых лагерях политзаключенные имели преимущества в борьбе за такие места: большинство из них по крайней мере было грамотно, а у некоторых имелся и административный опыт. Однако обычно “теплые местечки” предназначались для уголовников, чья численность составляла около 15% от населения лагерей, но именно они занимали в лагерной иерархии высшие ступени. Эдуард Бука рассказывает о послевоенной Колыме, что уголовники захватили все “теплые местечки”, жили в отдельных, наиболее комфортабельных помещениях и получали лучшую одежду и пищу. Они принесли с собой нравы советского уголовного мира: строгое следование собственным интересам и смертоносную эксплуатацию всех прочих. Уголовники безжалостно грабили политических и установили в лагерных бараках и на рабочих местах нечто вроде власти мафии.
Даже несчастные “простые рабочие” имели некоторые возможности для выживания, если им везло с бригадой. Основным способом была туфта, что означало обман и приписки. Экономия, столь высоко ценимая в рапортах, создавала благоприятные условия для такого рода обмана. Солженицын приводит хороший пример туфты на лесоповале. Бригадир, по возможности войдя в сговор с нормировщиком, который и сам чаще всего был зэком, завышал количество срубленных деревьев, что позволяло бригаде зарабатывать достаточное количество пищи. Грузчики, возчики и плотогоны, ответственные за сплав леса вниз по реке, не были заинтересованы в том, чтобы вскрывать этот обман, поскольку с его помощью они могли выполнить и свои нормы. Начальство лесопильни, расположенной вниз по реке, работало по тому же принципу. Так же поступали и поездные бригады, доставлявшие бревна на лесобазы по железной дороге. Только конечные потребители древесины — в основном это были мебельные фабрики — были заинтересованы в разоблачении приписок. Но даже они не отказывались от товара, снабжение их было столь скудным, что они были рады и тому немногому, что получали. Если они все же выставляли рекламации по поводу недостачи, расследование затягивалось на месяцы и после завершения нисколько не способствовало улучшению снабжения. Только в исключительных случаях в лагерях работали специальные следственные комиссии, в результате деятельности которых “виновные” партии арестантов этапировались в какое-нибудь другое место.
Совершенно очевидно, что принцип туфты распространился не только на лагеря, но и на всю советскую экономику и имел определяющее значение для выполнения плановых показателей. Туфта стала основополагающим принципом сдельной оплаты труда. Ее существование заставляет подвергать сомнению все советские производственные показатели.
Тем не менее совершенно ясно, что столь благоприятное положение не могло существовать вечно и повсеместно. Смертность в советских лагерях была исключительно высока. Точные подсчеты сделать невозможно — в разных лагерях все складывалось по-разному. Притчей во языцех стали Колыма и Воркута, чрезвычайно опасны были лесозаготовки. По подсчетам Роберта Конквеста, смертность в лагерях до 1950 г. составляла как минимум 10% в год — в наиболее благоприятных условиях и 30% — в самых страшных лагерях.
Еще труднее составить более или менее точное представление об общей численности населения лагерей. Практически все такие подсчеты основаны либо на экстраполяции разрозненных сведений о каком-либо определенном лагере, либо исходят из общего количества занятого населения Советского Союза, где невозможно отличить зэков от прочих работников. Подсчеты, основанные на этих весьма недостоверных источниках, показывают, что численность зэков в конце 1930-х гг. составляла от 3 до 15 млн. человек. Последняя цифра основана на впечатлении, которое складывается после прочтения записок горожан и интеллигенции — не было никого, у кого не арестовали знакомого или родственника. С другой стороны, нам не известно точно, сколько простых рабочих и крестьян было затронуто репрессиями — а они составляли большинство населения. Роберт Конквест в своей фундаментальной работе, посвященной этой проблеме, приходит к цифре 8 млн. заключенных в конце 1938 г. — без учета уголовников. Принимая эту цифру за среднюю на период 1936–50 гг., Конквест пришел к выводу, что погибло около 12 млн. заключенных. Но даже эта цифра не учитывает ни казненных, ни жертв раскулачивания, большинство из которых умерло до 1936 г. Если же учесть и эти жертвы, то можно прийти к выводу, что сталинский террор обошелся стране в 15–20 млн. жизней.
Трудовые лагеря были неотъемлемой частью сталинского общества. Они были неизбежным следствием применения именно такого способа переустройства промышленности и сельского хозяйства, который решила применить партия, — уничтожение “буржуазных специалистов” и назначение на их места своих способных молодых людей. В немалой степени террор был следствием методов, которые Сталин применял для устранения своих оппонентов. Ни одна страна не может столь безрассудно и безжалостно пожирать свой народ. Террористический сталинский режим не мог существовать бесконечно. Поэтому попытки положить ему конец должны были поставить преемников Сталина перед весьма серьезными дилеммами.
ОБЩЕСТВО ПРИ СТАЛИНЕ
Современные Сталину западные наблюдатели пытались найти объяснение странному и устрашающему феномену конца тридцатых годов в самом положении вождя. В ситуации, когда нет воинствующей прессы или парламентской оппозиции, такая личность, как предполагали западные исследователи, была нужна для борьбы с коррупцией, ленью и растущей независимостью подчиненных. Борьба эта велась при помощи “постоянной чистки”, когда периодически смещались слишком уж хорошо устроившиеся чиновники. Им на смену приходили те, кто был лично предан Сталину. “Постоянная чистка” должна была стать основополагающей чертой новой политической системы — “тоталитаризма”. Его главными характерными чертами были (I) централизованное управление экономикой; (II); единственная массовая партия, мобилизующая население на “строительство социализма” или на борьбу с врагами; (III) монополия государства на средства массовой информации; (IV) террористическая и вездесущая тайная полиция, осуществляющая надзор над каждым человеком; (V) поклонение вождю; (VI) единственная официальная идеология, обещающая в будущем построение совершенного общества, провозгласившая свое главенство над законностью и личностью. Существовало мнение, что нацистская Германия и фашистская Италия (где родился сам термин “тоталитаризм”) являли собой пример того же общественного типа. Это относится и к возникшим уже в послевоенное время коммунистическому Китаю и новым социалистическим странам Центральной и Восточной Европы.
В целом такая модель кажется мне вполне убедительной. Правда, вопрос о том, насколько эта модель реально подходит к нацистской Германии и фашистской Италии, остается открытым, ее точное соответствие характерным чертам того общества, чье рождение я только что попытался описать, не вызывает сомнений. Но все же она не описывает общество как целое: молчаливо предполагается, что рабочие, крестьяне и интеллигенция были пассивными объектами террора и мобилизационных кампаний. Никогда не исследовался должным образом правящий класс, необходимый вождю для осуществления его власти. Благодаря тем преимуществам, которые дает историческая перспектива, и исключительному обилию исторических документов мы теперь можем видеть, что различные социальные слои не были просто пассивны и что их влияние, требования и устремления, конечно, сильно воздействовали на развитие системы в целом.
На самом деле в суматохе экономической перестройки и террора рождалась не просто новая политическая система, но и новый тип общества. Оно вовсе не должно было до бесконечности подвергаться “постоянным чисткам” и стало в конце концов иерархичным, глубоко консервативным и удивительно стабильным.
Сердцем его были новые технические специалисты, чья карьера уже складывалась на партийной работе, поэтому они хорошо подходили для замены “буржуазных специалистов”, занимавших в течение двадцатых годов ведущее положение и в экономике, и в областях, где требовались специалисты с высшим образованием. Политическая и техническая грамотность, которой обладал новый образованный класс, делали его представителей незаменимыми. В феврале 1931 г. Сталин, издеваясь над ставшими теперь старомодными практиками (членами партии, не имевшими специального образования), заявил, что теперь большевики сами становятся специалистами. “В период реконструкции техника решает все”. По словам Сталина, хозяйственник, не желающий изучать технику и вникать в нее, вообще не хозяйственник, а посмешище.
То, что люди, получившие специальное техническое образование во время первой пятилетки — те, кто пережил чистки, — смогли устроиться очень неплохо, видно из приведенных ниже биографий.
В. А. Малышев окончил Бауманский институт в Москве в 1932 г. в возрасте тридцати лет и начал работать проектировщиком на Коломенском локомотивном заводе, директором которого стал в 1937 г.; спустя только два года после этого, в 1939 г., он был назначен народным комиссаром тяжелого машиностроения. Тогда ему было тридцать семь лет. А. Н. Косыгин в 1935 г. в возрасте тридцати одного года окончил Ленинградский текстильный институт и через два года после этого был назначен директором текстильной фабрики, а в 1939 г. стал народным комиссаром текстильной промышленности. Д. Ф. Устинов окончил в 1934 г. Ленинградский военно-механический институт; в 1940 г. он стал директором военного завода “Большевик” в Ленинграде, а в 1941 г., в возрасте тридцати трех лет, был назначен на важнейший пост народного комиссара военной промышленности. По сравнению с ними карьера Л. И. Брежнева развивалась относительно медленно, к тому же он был ближе к партийной иерархии: он окончил Днепродзержинский металлургический институт в 1935 г. в возрасте двадцати девяти лет и в течение некоторого времени работал инженером. В 1937 г. он стал заместителем председателя Днепропетровского совета, а в 1939 г. — вторым секретарем Днепропетровского обкома (областного комитета) партии. Подобным же образом Н. С. Хрущев был отправлен на учебу в Московскую индустриальную академию в 1929 г., когда ему исполнилось уже тридцать пять лет. По каким-то причинам он прервал учебу уже через два года и стал секретарем райкома (районного комитета) партии в Москве, затем, в 1935 г., первым секретарем в Москве и в 1938 г. первым секретарем на Украине.
Имена, которые я только что перечислил, со всей очевидностью показывают, что выдвиженцы начала и середины тридцатых годов впоследствии играли ведущие роли в советском руководстве вплоть до самого последнего времени. Как раз накануне смерти Сталина, в 1952 г., они составляли 50% министров и заместителей министров, чьи биографии были для нас доступны (57 человек из 115), — в то же время 22% окончили технические институты во время НЭПа, и 65% были или происходили из рабочих или какое-то время были рабочими. Даже в 1980 г. они составляли половину Политбюро: Брежнев, Косыгин, Кириленко, Устинов, Громыко, Кунаев и Пельше — все они, кроме Кунаева, происходили из рабочих или крестьян.
Итак, в течение 1930-х гг. заметно изменились кадры партийного руководства и в смысле своего происхождения и образования. В 1920-х гг. партией руководили в основном выходцы из среднего класса, имевшие юридическое или гуманитарное образование. В 1930-х их место заняли выходцы из рабочего класса или крестьянства, имевшие по преимуществу техническое образование. Самые большие перемены произошли между XVII съездом в 1934 г. и XVIII — в 1939 г.: из ста тридцати девяти членов Центрального Комитета старого состава осталось только двадцать девять. Большинство из них было вскоре арестовано НКВД, и лишь немногие избежали расстрела.
Новые люди приходили к власти в трех областях: управлении экономикой, правительстве и партии. Но все три сферы были теснейшим образом связаны и в некотором смысле дублировали друг друга. Правительственные посты были связаны с определенными отраслями промышленности, поскольку те управлялись народными комиссариатами. Секретари обкомов и горкомов (областные и городские партийные комитеты) тоже, особенно в индустриальных районах, большую часть своего времени посвящали повышению хозяйственной репутации руководимых ими территорий. Это означало, что для устранения недостатков и узких мест, для нормального снабжения жизненно необходимым топливом требовалось подчас их личное вмешательство, Так, например, когда в ноябре 1940 г. правительство решило, что для тяжелой артиллерии настоятельно необходим новый тип мотора, оно поручило этот подряд Рыбинскому машиностроительному заводу и приказало первому секретарю местного обкома партии Н. С. Патоличеву временно взять на себя руководство заводом и проследить за его оснащением тем новым оборудованием, которое могло понадобиться. Для Патоличева, который в начале тридцатых годов получил образование военного инженера, задача была вполне знакома; на время своего отсутствия он оставил политическое руководство областью на второго секретаря.
Тем не менее эти люди были прежде всего членами партии. Обычно их служебная деятельность начиналась в партии или комсомоле, и свое техническое образование они рассматривали как очередное партийное поручение, а со временем были готовы оставить, по поручению партии, свои специальности и выполнять новое задание. Кендалл Бейлс обработал на компьютере данные о 1100 представителях технической интеллигенции, отмеченных различными правительственными наградами между 1958-м и 1965 гг. — большинство из них, кстати, в двадцатые и тридцатые годы были молодыми людьми. Он обнаружил, что есть два основных типа карьеры, которую сделали эти люди: первый представлен выходцами из партийно-государственной иерархии, вторые занимали исключительно технические, производственные должности. Первая группа более компактна по своему возрасту (большая часть родилась между 1900-м и 1914 гг.), по происхождению своему более тяготеет к пролетариату и более провинциальна по образованию, чем вторая. Эти люди получили образование между 1928-м и 1941 гг., став металлургами или инженерами-механиками, спрос на которых был особенно велик в течение первых трех пятилеток. Среди них преобладали славяне, большей частью русские, встречались также армяне и грузины, однако лиц среднеазиатского происхождения и женщин было очень мало, а евреев не было вовсе.
Это были люди, которые оказались в центре номенклатурной системы в конце 1930-х гг. Аналогичный процесс шел и в других областях, особенно в армии, где бывшие “политические комиссары” посылались на учебу в военные академии и возвращались оттуда полноценными офицерами. Точно таким же образом и в области образования, здравоохранения, юриспруденции, дипломатии и искусства люди, завоевавшие доверие своего партийного начальства, получали соответствующее образование и по возвращении занимали должности в профсоюзах, учебных заведениях и исследовательских институтах.
Странную жизнь вел этот новый зарождающийся правящий класс. С одной стороны, для них начиналось комфортабельное и обеспеченное существование. Надежда Мандельштам своим желчным взглядом литературного аутсайдера увидела, как жизнь в Москве становилась такой же, как и во всем мире. Люди заводили свои первые банковские счета, “покупали мебель и писали романы”. Каждый мог рассчитывать на быстрое продвижение по службе, потому что каждый день кого-нибудь вырывали из нормальной жизни, и его место занимал другой. Те, кто становился частью номенклатурной системы, получали привилегии, о которых остальное население могло только мечтать: просторные квартиры, особое медицинское обслуживание, качественную еду и потребительские товары по низким ценам в специальных магазинах и распределителях. Им предоставлялись оплачиваемые или частично оплачиваемые отпуска и самым высокопоставленным из них — дачи в укромных уголках, где можно было проводить выходные дни, и транспорт с шофером, чтобы легко туда добираться. Перечень этот можно было бы и продолжить, даже не говоря о разнице в заработной плате, но он не вышел бы за пределы “мелкобуржуазных” представлений о равенстве.