— Порезали Степку, — сказал Мануйлов, не отвечая на мое приветствие, и стал свистеть лошади, утомленно дышавшей и потной. — Порезали геройскую собаку, — повторил он, — кровью истекает. Прямо ножом в горло. Отдохнуть ей от тряски надо. — И Мануйлов, взяв собаку на руки, положил ее на траву.
Собака дрожала. Мануйлов снял френч и накрыл ее.
— Текет кровь, все текет, — бормотал он, разглядывая свои пальцы. — К доктору везу ее, в станицу, — сказал он, глядя мне в лицо с тоской к надеждой. — Десять километров осталось. Выживет, как ты думаешь? Степа, Степочка! — позвал он.
Собака зашевелилась.
— Лежи, лежи. Жива, значит. Наградить ее за храбрость нужно. Одного почти совсем растерзала прямо в амбаре, другой — ножом в горло и убег. Собака — первый помощник. Бандит на дело идет, боится, потеет, а потом его собака по этому запаху и находит. Если б Степку в город подучиться послать, я бы с ним враз нашел, кто запасные части похитил. Враз нашел, как пить дать. Меня Степка от смерти спасал, комедия… — Всхлипнув, он стал вертеть папироску. — Если бы я беспартийный был, я бы этого бандита на месте без суда убил, зубами загрыз. Степа, Степочка, жив, милый…
Скомкав недокуренную папиросу, Мануйлов пошел к собаке.
Я ехал рядом с Мануйловым и держал на коленях влажную собачью голову. Кровь капала.
Теплые лунные потоки стекали на землю.
Пролетел, размахивая усталыми крыльями, ветер.
Лошади шли в ногу, чтобы не мучить толчками умирающую собаку.
1934
Самарь
Солнце делало на земле весну. Оно тужилось и накалялось. И деревья протягивали к нему свои теплые, розовые ветви. Малюсенькие пауки сучили незримую пряжу, и она прилипала к лицу, плавала в нежном ветре.
В кудлатой траве ползали крохотные жуки в киверах синего металла, суставчатые муравьи в вороненых доспехах.
На почерневшем куске кукурузного початка, похожего на обломок пчелиного сота, сидела ранняя бабочка и трепетала белыми крыльями.
Самарь ходил по массиву и щупал землю.
Он был один в степи. Для него одного туго выгнулось голубое глянцевитое небо, лили из пернатых горлышек сладострастные ручьи песен жаворонки, и ветер, дуя в камышовые жердочки в лиманах, высвистывал небылицы о странах, в которых он побывал.
Но Самарь был деловит и равнодушен. Он мял в горсти землю и нюхал ее. И земля пахла.
Восемь знамен, восемь алых полотнищ с торжественными буквами получил Самарь за четыре года своей работы бригадиром.
Но желания человека безмерны.
И Самарь хотел завоевать девятое знамя, знамя райкома в золотой бахроме и с вишневыми кистями.
На юру, чисто подметенном ветром, возвышался стан колхоза «Вторая пятилетка». Две новые хаты с Камышевыми крышами, нарядно подстриженными в скобку, вмещали хозяйство бригады.
Самарь обходил это хозяйство с сердитым лицом ответственного человека. За ним шли тревожной свитой звеньевые и конюхи. В конюшне Самарь нюхал и ворошил корма, щупал у лошадей зажившие болячки, растирал в ладони свежий навоз, чтоб знать, как впрок идут лошади корма.
Потом, такой же безмолвный и мрачный, прошел в конский гардероб, где на стойках и крюках из коровьего рога висела; лошадиная амуниция.
В красном уголке он приказал прибавить боевых лозунгов на стенах и велел отвязать карандаши от столов, сказав: «Такого подлого недоверия к колхозной совести я не позволю».
И карандаши тут же с поспешной радостью освободили от гнусной привязи.
Оглядев буккера, садилки и бороны, он долго пытал кухарку, чем и как она будет потчевать его производственников.
Кухарка — багровая, свежая баба — застыдилась и начала сыпать такой скороговоркой, что Самарь махнул рукой.
Собрав всю бригаду к деревянной, ноздреватой, словно каменный саркофаг, колоде, Самарь стал произносить речь.