Цена свободы и гармонии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сошлемся на одно любопытное место в сочинении Павсания, писателя II в. н. э., называющемся «Описание Эллады» (нечто вроде путеводителя для путешествующих по Греции иностранных туристов), Упомянув об одном маленьком фокидском поселении, Павсаний с презрением замечает, что этот жалкий городишко, именуемый Панопеем, претендует на то, чтобы считаться настоящим городом, хотя у него нет для этого ровным счетом никаких оснований. Здесь «нет ни правительственных зданий, ни гимнасия,[24] ни театра, ни агоры, ни водоема, куда собиралась бы вода; жители же его ютятся вдоль горного потока, в хижинах, похожих на пещеры». Как мы видим, Павсаний дает читателю стереотипный набор внешних признаков, отличающих настоящий город-полис. Но за этим перечнем ясно читается представление об особом городском образе жизни и о той роли, которую город призван был играть в жизни всего государства. На первое место Павсаний ставит административные здания, такие как булевтерий — помещение, где происходили заседания городского совета, пританей, в котором собирались высшие должностные лица, дикастерий — судебная палата и др. Далее следуют театр и гимнасий — два места, где граждане полиса обычно проводили свой досуг: в театре устраивались представления трагедий и комедий, состязания певцов и музыкантов; в гимнасии городская молодежь занималась атлетикой, а граждане старшего возраста следили за ее упражнениями и состязаниями в силе и ловкости. Нередко здесь же в театре или в гимнасии выступали с речами или публичными лекциями знаменитые ораторы и философы. Далее в перечне Павсания названа агора, которая, как мы уже говорили, использовалась и как место народных собраний, и как рыночная площадь. На агоре или где-нибудь неподалеку от нее обычно помещался фонтан с водоемом в виде бассейна, из которого жители города снабжались чистой проточной водой. Важный признак городской жизни, в понимании Павсания, — это хотя бы минимум бытового комфорта. Жители Панопея, ютящиеся в каких-то жалких хижинах, смахивающих на пещеры, явно не дотягивают до уровня настоящих горожан так же, как и их полис никак не может быть признан настоящим городом.

Заметим, что в перечне Павсания нет ни мастерских-эргастериев, ни купеческих лавок, хотя они, вероятно, должны были находиться где-то на агоре или на ближайших к ней улицах. Видимо, для автора «Описания Эллады» все это были не столь уж существенные детали, не заслуживающие специального упоминания. Чисто экономическая сторона городской жизни его, судя по всему, мало интересовала. Во всяком случае не в ней он видел главный критерий, позволяющий отличить город от негорода.[25]

Мы можем легко убедиться в том, что представление о настоящем городе, из которого исходил Павсаний, высмеивая нелепые претензии жителей Панопея, не было голой абстракцией. Для этого достаточно познакомиться с многочисленными описаниями других греческих полисов в том же самом сочинении или же обратиться к тем свидетельствам, которыми нас снабжает современная археология. Возьмем в качестве примера небольшой малоазиатский город Приену, открытый в самом конце прошлого века немецкой археологической экспедицией под руководством Т. Виганда. Город был невелик, но очень хорошо расположен. Он размещался на четырех больших террасах, спускающихся к долине реки Меандр от подножия высокой скалы акрополя. На верхней террасе находилось святилище богини Деметры. Ниже на обширной второй террасе был устроен городской театр — один из лучше всего сохранившихся греческих театров, и здесь же возвышался главный храм Приены — святилище Афины Полиады (букв. «Градодержательницы»), основанное, как об этом гласит надпись на фронтоне, самим Александром Великим.

Третью террасу занимала приенская агора — прямоугольная площадь, со всех сторон обнесенная длинными портиками. Некоторые из них служили пристанищем для мелких торговцев и ремесленников, уподобляясь гостиным дворам в старых русских городах. В одном из портиков были устроены мясные и рыбные ряды с каменными прилавками, в которых были выдолблены желобки для стока жидкостей. Соображения чистоты и гигиены здесь принимались в расчет в неменьшей степени, чем на более поздних римских рынках. Другие портики приенской агоры использовались для всякого рода общественных надобностей. В некоторых из них устраивались, например, торжественные банкеты для граждан города и чужеземных гостей. Здесь же размещались и различные правительственные учреждения. Вплотную к северному портику был пристроен так называемый «экклесиастерий» — здание, служившее местом народных собраний. Оно представляло собой четырехугольную, похожую на закрытый театр постройку с возвышающимися полукругом мраморными сиденьями и алтарем посредине. Всего в здании могло поместиться около семисот-восьмисот человек. Очевидно, такова была численность полноправных граждан Приены. Главный вход в экклесиастерий был перегорожен решеткой так, чтобы участники собрания проходили внутрь по одному. Благодаря этому контролеры, сидевшие при входе, успевали записывать имена входящих. По составленным таким образом спискам между гражданами затем распределялась так называемая «диета», т. е. плата за посещение собрания, как это было и в Афинах IV в. до н. э. О том, что именно агора была главным центром общественной жизни Приены, свидетельствуют многочисленные надписи, которые были найдены здесь во время раскопок (в основном это были почетные декреты в честь именитых граждан полиса), а также постаменты мраморных и бронзовых статуй, изображавших тех же самых лиц. На самой нижней четвертой террасе размещался целый комплекс спортивных сооружений, состоявший из гимнасия и стадиона. При строительстве этих сооружений, как, впрочем, и во всем остальном, приенцы не поскупились на издержки. В гимнасии была оборудована баня с мраморными бассейнами и водостоками в виде львиных голов. На стадионе сохранились остатки облицованных мрамором трибун и любопытное стартовое устройство — ворота с десятью мраморными колоннами, между которыми ставилась деревянная перегородка. В момент старта при состязаниях в беге ее быстро убирали, и бегуны устремлялись вперед.

Вся Приена была застроена по так называемой «Гипподамовой системе»[26] и имела четкую сетку улиц, вымощенных каменными плитами и сориентированных по сторонам света: восемь улиц шли строго по стрелке компаса с запада на восток, еще шестнадцать с севера на юг, разбивая весь город на прямоугольные кварталы одинаковой величины. Жилые дома граждан Приены также были подчинены определенным строительным стандартам. Почти все они — двухэтажные, прямоугольные в плане, с небольшими внутренними двориками. Город был в изобилии снабжен проточной водой. Она подавалась по свинцовым трубам из источника, находившегося на высокой скале за городом. От этого водопровода питались многочисленные городские фонтаны, обычно располагавшиеся на уличных перекрестках. В некоторых местах от магистральной трубы водопровода были сделаны отводы в дома горожан. Наконец, нельзя умолчать и еще об одной немаловажной детали: весь город был опоясан кольцом очень хорошо и надежно построенных крепостных стен с башнями и воротами и таким образом был застрахован от внезапных вражеских нападений.

Всякого, кто изучал планы полностью или частично раскопанных греческих городов, не может не поразить резкая диспропорция между общим размахом городского благоустройства, великолепием общественных сооружений и комфортабельностью частных жилых домов, с одной стороны, и крайней незначительностью, даже мизерностью расположенных в городской черте производственных комплексов. В той же Приене археологам, тщательно «прочесавшим» всю территорию города, не удалось найти ни одного сколько-нибудь крупного промышленного предприятия. Небольшие мастерские, являвшиеся в то же время и лавками, как было уже сказано, размещались по периметру приенской агоры в нишах, устроенных в стенах окружающих ее портиков. Но они не идут в счет, так как были слишком малы и невзрачны. В самых крупных из них было занято, по всей видимости, лишь несколько человек работников: сам хозяин и два-три его помощника, которыми могли оказаться и его собственные сыновья, рабы и, наконец, наемные рабочие. Вся ремесленная продукция, производившаяся на этих карликовых предприятиях, очевидно, сбывалась тут же на рынке горожанам или приезжим крестьянам, но едва ли куда-нибудь вывозилась. Приенские ремесленники не располагали, как сейчас говорят, достаточными производственными мощностями, чтобы работать на экспорт. И эта картина может считаться типичной для всех тех греческих городов, о которых мы имеем сейчас более или менее ясное представление благодаря производившимся в них археологическим раскопкам. Впрочем, даже и там, где возникали ремесленные мастерские, работавшие на экспорт, как, например, завоевавшие всемирную известность мастерские по производству терракотовых статуэток в беотийской Танагре, их деятельность чаще всего почти ничего не меняла в хозяйственной жизни полиса; и по масштабам, и по характеру производства такие предприятия едва ли существенно отличались от кустарных промыслов, процветавших во многих деревнях и посадах дореволюционной России.

Основой благополучия и процветания нормального греческого полиса, можно даже сказать, гарантией самого его существования всегда оставалось сельское хозяйство и, в первую очередь, земледелие. Ремесло и торговля развивались здесь чаще всего лишь в той мере, в которой это было необходимо для нормальной жизнедеятельности обособленной полисной общины. В сочинениях многих античных авторов от Гомера до Цицерона земледелию отводится роль фундамента, на котором зиждется все здание человеческой цивилизации. Для греков и римлян город и земледелие отнюдь не были, как в наше время, взаимоисключающими понятиями. Напротив, в их понимании они были теснейшим образом между собой связаны как два краеугольных камня, на которых должно покоиться любое правильно устроенное государство. Такие выдающиеся политические мыслители IV в. до н. э., как Ксенофонт, Платон, Аристотель, видели в земледелии главный залог экономической, а, стало быть, также и политической независимости полиса или, как говорили греки, его автаркии (самодостаточности) и автономии (самоуправления) и в то же время залог его внутренней стабильности. «Земледельцы, — рассуждали они, — и по своему нраву, и по роду занятий люди спокойные и уравновешенные, мало интересующиеся политикой, так как больше заняты своим хозяйством, и не склонные ни к каким переменам и мятежам. Поэтому чем большую долю они составляют в общей массе населения полиса, тем лучше для всего государства».

Не следует думать, что такого образа мыслей в то время придерживались лишь консервативно настроенные утописты и мечтатели, тосковавшие по безвозвратно утраченному прошлому. То, что в Афинах — крупнейшем торгово-ремесленном центре тогдашней Греции, где весьма значительная часть населения уже давно порвала с сельским хозяйством, — действительно воспринималось как реакционная Утопия, во многих других греческих полисах оставалось каждодневной, насущной реальностью и в IV столетии, и много позже. В числе этих других полисов при тщательной проверке мы нашли бы не только Спарту с ее искусственно замороженной экономикой или Дремуче отсталые, как будто выпавшие из истории Греции города Дорийского Крита, но и многие вполне нормальные греческие государства, находившиеся нередко в непосредственной близости от Афин в средней Греции, на Пелопоннесе и на островах Эгейского моря. Примерами таких государств с преимущественно аграрным уклоном экономики могут служить города, входившие в состав Беотийского союза во главе с Фивами, соседние с ними полисы Фокиды и лежащие дальше к северу города Фессалии. По тому же пути еще в IV в. до н. э. и даже позже шло развитие большинства пелопоннесских государств в таких районах полуострова, как Арголида, Ахайя, Элида, Аркадия, а также многих колоний Великой Греции (так называлась в те времена южная Италия вместе с Сицилией), многих полисов Малой Азии и прилегающих к ней островов Эгеиды, наконец, подавляющего большинства городов-колоний Причерноморья и Северной Африки. Едва ли случайно, что на монетах целого ряда греческих государств чеканились изображения различных сельскохозяйственных растений или продуктов, очевидно, считавшихся символами процветания полисных общин: хлебные колосья, виноградные гроздья, масличные ветви, амфоры с вином или маслом. Изображения каких-нибудь особенно популярных ремесленных изделий не встречаются ни разу.

Каждый даже самый маленький греческий полис непременно имел свою сельскохозяйственную территорию, или хору, за счет которой обеспечивалась необходимыми средствами существования весьма значительная, если не подавляющая масса его населения. Полис и хора составляли нераздельное экономическое и политическое целое. Полис, лишившийся своей хоры, был, в понимании греков, обречен на гибель. В таком положении оказались, например, афиняне в годы так называемой Декелейской войны (413—404 гг. до н. э.), когда спартанцы, оккупировавшие центральные районы Аттики, сделали невозможной нормальную хозяйственную жизнь на ее территории и афинянам пришлось подвозить все необходимое им продовольствие морем из подвластных им городов своей державы. Но это уже не могло их спасти от полного разгрома. Типичное для греческого мира единство полиса и хоры имело своей основой не столько рыночную торговлю, являющуюся обычной скрепляющей связью в отношениях между городом и деревней в современном обществе, сколько то простое обстоятельство, что сами граждане полиса в большинстве своем, а в некоторых государствах и все поголовно, владели землей в прилегающей к городу сельской округе.

Во многих полисах такое положение вещей было закреплено законом, и статус гражданина прямо зависел от наличия у человека земельной собственности, а также и от ее размеров. Так, в беотийских государствах человек, о котором было известно, что он свыше четырех лет зарабатывал себе на жизнь каким-нибудь ремеслом по причине отсутствия земли, по закону лишался гражданских прав. В Спарте такие вопросы решались еще более простым способом: спартиат, оказавшийся неспособным регулярно выплачивать установленные законом взносы в сисситии (на устройство совместных обедов), которые покрывались за счет доходов, получаемых с закрепленного за каждой семьей земельного надела, автоматически вычеркивался из списков полноправных граждан. Но даже в демократических Афинах, где гражданином можно было стать и вообще не имея земли, в самом конце V в. до н. э. оказалось лишь 5000 граждан, у которых не было никакой земельной собственности, при общей численности гражданского населения в 20—25 000 человек. Владение землей считалось в Греции важнейшим признаком социального престижа. Нередко человек, наживший большое состояние ремеслом, торговлей или ростовщичеством, вкладывал значительную часть своего капитала в приобретение земли и мирно коротал остаток своих дней, занимаясь сельским хозяйством, ибо только такой образ жизни давал ему необходимый вес и положение в обществе. Но сделать это он мог только в качестве гражданина полиса, на территории которого находилась принадлежащая ему земельная собственность. Чужеземец-метек, будь он хоть самим Ротшильдом, мог приобретать землю только через подставных лиц. На этот счет в большинстве греческих государств, в том числе и в Афинах, существовали весьма строгие законы, целью которых было ограждение преимущественных прав граждан полиса на владение землей в пределах государства. Люди, у которых совсем не было земли: мелкие торговцы, ремесленники, наемные рабочие, представители различных свободных профессий, как правило, стояли на одной из низших ступенек социальной лестницы и даже в самых демократических государствах считались гражданами как бы «второго сорта».

Итак, важнейшая отличительная особенность нормального греческого города, воспринимаемая как нечто парадоксальное, если подходить к этому сугубо своеобразному историческому явлению с привычными для нас мерками и понятиями, заключалась в том, что основную массу его населения, его, так сказать, структурное ядро составляли люди, тесно связанные с землей и живущие преимущественно за счет доходов от сельского хозяйства. Наиболее состоятельные из этих людей, имевшие много земли и достаточное количество рабов для ее обработки, большую часть года проводили в городе, занимаясь государственными делами, иногда торговлей, ростовщичеством или каким-то другим «бизнесом», приносящим быстрый доход, или же просто извлекая удовольствие из общения с себе подобными почтенными гражданами на дружеских попойках, на агоре, в театре, палестрах[27] и т. п. местах, где обычно скапливалось много народа. Но у них были и загородные усадьбы, куда они время от времени выезжали или просто ходили пешком, если усадьба находилась недалеко от города, либо для того, чтобы понаблюдать за работой своих рабов и поденщиков и дать им необходимые указания, либо чтобы просто отдохнуть от утомительной городской жизни в тиши на лоне природы.

Такого богатого землевладельца и в то же время горожанина изображает Ксенофонт в своем диалоге «Домострой». Его герой Ис-°Мах живет в Афинах, но почти ежедневно, когда позволяют дела, наведывается в свое имение, расположенное вблизи от города. Здесь он не только наблюдает за рабами, но и постоянно наставляет их, во все вникая, показывая, что и как надо делать. Исхомах сам в совершенстве владеет всеми видами сельского труда, обладая познаниями и агронома, и садовода, и виноградаря, и скотовода. В этом смысле он не уступил бы, наверное, даже и прирожденному земледельцу Гесиоду. Перед нами, таким образом, — классический тип культурного помещика, рачительного и мудрого хозяина, что-то вроде гоголевского Костанжогло или толстовского Левина. Исхомах, однако, каким-то образом ухитряется делить свое время между сельскими и городскими занятиями, успевая не только вскапывать виноградник, но еще и выступать на Пниксе или в каких-нибудь других общественных местах. В реальной жизни такое совмещение разнородных занятий удавалось, по-видимому, далеко не каждому. Так, о Перикле нам известно, что он практически совершенно не занимался делами в своем имении, предоставив надзор за ним пользовавшемуся его особым доверием рабу Евангелу, который ежегодно сбывал основную часть полученного в имении урожая, а на вырученные деньги покупал своему хозяину все необходимое для жизни.

Другие афинские землевладельцы, напротив, безвыездно жили в своих усадьбах, почти не появляясь в городе без особой на то надобности. Таков, например, Стрепсиад — один из персонажей аристофановской комедии «Облака». Богатый крестьянин или, скорее, даже фермер, он женился на взбалмошной, изнеженной горожанке, которую тошнит от смешанного запаха земли и навоза, сыра и шерсти, исходящего от ее супруга. У Стрепсиада есть оболтус-сынок Фидиппид, заразившийся от своей маменьки тоской по изящной светской жизни, бредящий колесничными скачками и атлетикой и к тому же еще спутавшийся с новомодным философом Сократом, который наставляет своих учеников в великой науке превращения белого в черное и наоборот. Стрепсиаду претит городская жизнь с ее непрерывной суетой и толчеей. Он не способен понять ни свою собственную жену, ни сына и мечтает лишь о том, как бы поскорее вернуться снова в свое сельское уединение. Вот отрывок из его монолога:

Комментарием к этому месту в комедии Аристофана может служить сообщение Фукидида о том, что до начала Пелопоннесской войны многие афиняне постоянно жили на своих полях (очевидно, в расположенных там сельских усадьбах), причем, как замечает историк, такой образ жизни был им свойственен в большей степени, чем другим эллинам. Переселение в Афины под защиту городских стен, вызванное вторжением спартанской армии, было воспринято ими как настоящее бедствие: ведь уезжая в город, они оставляли врагу свою землю, дома и могилы предков. Территориально Афины были одним из самых больших государств греческого мира. Поэтому люди, привязанные к своему хозяйству и не решавшиеся его оставить на попечение раба-управителя, как это сделал, например, Перикл, были вынуждены большую часть года проводить в деревне и даже считали ее своим основным местом жительства, как уже знакомый нам Стрепсиад. Ездить каждый день из города в поле при тогдашних крайне несовершенных транспортных средствах было и тяжело, и накладно.

В небольших аграрных полисах, составлявших, как было уже сказано, основную массу греческих государств на всем занятом ими пространстве, демографическая ситуация была, скорее всего, иной. Именно так можно понять слова Фукидида о том, что тот образ жизни, который вели афиняне, начиная уже с древнейших времен, в своих сельских усадьбах вдали от города, был в целом не характерен или мало характерен для всех остальных греков. Очевидно, историк имел в виду, что эти другие греки жили в черте городских стен, так как небольшие размеры их государств позволяли им совмещать занятия сельским хозяйством с городским по преимуществу образом жизни: расстояния, отделявшие их сельские усадьбы от их городских домов, были, как правило, невелики, и они могли регулярно туда наведываться. В страдную пору весеннего сева или уборки урожая, когда присутствие хозяина на месте работы было особенно необходимо, граждане такого небольшого полиса чуть ли не в полном своем составе перебирались вместе с семьями в окрестные поля, и город на какое-то время оставался полупустым. Такую ситуацию легко могли использовать враждебно настроенные соседи, стремившиеся захватить и разграбить город именно в момент отсутствия его постоянных обитателей, как это произошло, например, в Кизике, греческом полисе на побережье Пропонтиды (Мраморного моря). В 319 г. До н. э. им овладели в результате неожиданного набега войска сатрапа соседней Геллеспонтской Фригии, ворвавшиеся в город в то самое время, когда почти все его граждане были заняты работой на своих полях.

Примерно такой же образ жизни, по всей вероятности, вели и граждане Херсонеса Таврического — одной из греческих колоний на Побережье Крыма. Производившиеся в его окрестностях раскопки показали, что земельные наделы херсонеситов, или так называемые "клеры», были сконцентрированы на небольшом удалении от города на Гераклейском полуострове. Всего их здесь насчитывалось около трехсот восьмидесяти. Каждый клер имел площадь около 26,4 га и был обнесен каменной стеной. Каменные перегородки делили его также и изнутри на отдельные участки, поля и сады. При клерах были устроены укрепленные усадьбы с башнями. Херсонесская хора часто подвергалась нападениям соседних скифских и таврских племен, и херсонеситы не могли чувствовать себя в полной безопасности в своих загородных усадьбах. Постоянное население каждой такой усадьбы составляли, по всей видимости, рабы и присматривавшие за ними надсмотрщики.

Попробуем подвести некоторые итоги нашим наблюдениям. Типичный греческий полис, если рассматривать его с точки зрения современной социологии или демографии, вероятно, мог бы быть оценен как некая промежуточная форма человеческого общежития, как бы балансирующая на грани, разделяющей город и деревню в строго научном значении этих двух терминов. С городом его сближали выполняемые им функции административного (политического), культурного или, скорее, культового и в какой-то мере экономического центра миниатюрного государства. Именно полис был тем местом, где находился весь управленческий аппарат, обслуживающий его довольно скромные потребности, где были расположены его главные святыни и устраивались все наиболее важные празднества, где, наконец, был сосредоточен тот необходимый минимум коммерции и специализированного ремесла, без которого нормальное существование независимой гражданской общины было бы вообще невозможно. Однако ясно выраженный аграрный уклон экономики типичного полиса, в которой и ремесло, и торговля играли в целом второстепенную и явно подчиненную роль, так же как и соответствующий этому уклону полугородской-полудеревенский образ жизни основной массы его гражданского населения дают нам право видеть в нем особую разновидность земледельческой сельской общины. В этом отношении греческий полис эпохи расцвета не так уж далеко ушел от предшествующего ему гомеровского полиса, хотя его политическая и культурная жизнь, несомненно, успела сильно усложниться за разделяющее их время.

Значительную часть пройденного ею исторического пути (по крайней мере, вплоть до эпохи Греко-персидских войн, а во многих местах еще и после нее) греческая цивилизация проделала в стране с преимущественно крестьянским населением, которое в силу некоторых уже известных нам причин предпочитало жить в укрепленных поселениях городского типа. В этой стране возникли такие высочайшие ее достижения, как гомеровский эпос, лирическая поэзия VII—VI вв. до н. э., ионийская натурфилософия, философские школы пифагорейцев и элеатов, ордерная храмовая архитектура, архаическая мраморная скульптура, вазопись геометрического, ориентализирующего и чернофигурного стилей, алфавитное письмо, законы великих афинских реформаторов Солона и Клисфена и многое другое. Полугородской-полудеревенский житейский уклад, с которым подавляющее большинство населения Греции не расставалось на протяжении целого ряда столетий, наложил свою неизгладимую печать на весь психический склад и духовный облик греческого народа, так же как и на его культуру. Именно отсюда идет парадоксальное, на первый взгляд, соединение в характере типичного эллина таких чисто крестьянских добродетелей, как трудолюбие, бережливость, основательность, душевная стойкость и уравновешенность, с обычно присущими городским жителям предприимчивостью, живостью ума, любознательностью, обостренной эмоциональностью. Отсюда же и то постоянное переплетение и взаимодействие традиционных, фольклорных элементов с элементами чисто индивидуального творческого самовыражения, которое так ясно проявило себя в греческой поэзии, изобразительном и декоративном искусстве архаического, а во многом также еще и классического периодов.

Конечно, мы не вправе забывать и о том, что, начиная по крайней мере с конца архаической эпохи, в ряде районов греческого мира существовали крупные центры международного товарообмена, в которых уровень концентрации населения, живущего ремеслом и торговлей и вообще не занятого в сфере сельскохозяйственного производства, намного превышал обычные для Греции нормы. В таких городах, как Афины и Коринф, плотность мастерового люда и потребность в его труде были настолько велики, что здесь уже в очень раннее время стали возникать особые ремесленные кварталы. Как показали раскопки, в Афинах квартал гончаров — так называемый Керамик — существовал, начиная по крайней мере с VI в. до н. э., в Коринфе еще раньше — с VII столетия. В письменных источниках, начиная с конца V в. до н. э., можно встретить упоминания о крупных ремесленных мастерских, принадлежащих богатым афинянам. В некоторых из них было занято до сотни и более рабов, обученных тому или иному ремеслу. Такие мастерские специализировались в основном на изготовлении оружия и предметов роскоши. Впрочем, мелкое ремесленное производство продолжало процветать в Афинах еще и в этот период. Пользовавшиеся огромным спросом на внешних рынках афинские краснофигурные вазы в своем подавляющем большинстве были изготовлены в маленьких, невзрачных мастерских вроде тех, которые и до сих пор еще можно видеть на больших восточных базарах.

В V—IV вв. до н. э. в Афинах уже было очень много людей, извлекавших необходимые им средства существования из всевозможных промыслов и ремесел, так или иначе связанных с обслуживанием военного флота, оптовой и розничной торговлей, строительством, производством оружия и т. д. Все эти ремесленники, рабочие, торговцы (а среди них могли быть люди самого разного происхождения и социального статуса: рабы, вольноотпущенники, оседлые чужеземцы-метеки, свободные граждане) скапливались в городских кварталах, примыкающих к Агоре — центральному афинскому рынку, и на близлежащих улицах. Но особенно много их было в Пирее — главном военном и торговом порту Афинского государства. Кроме этих, безусловно, полезных членов общества, в город стремился и всякий обнищавший и люмпенизированный сброд, не умевший или не желавший трудиться и существовавший в основном за счет государственного вспомоществования или частной благотворительности. В этот период Афины были, вне всякого сомнения, самым богатым из всех греческих государств. Их казна пополнялась и за счет доходов от крупномасштабной международной торговли, и за счет дани (фороса), которую платили афинянам их так называемые «союзники», частью добровольно, частью по принуждению вошедшие в состав афинской морской державы. Только благодаря этому афинская демократия могла в течение длительного времени подкармливать весь этот охлос («чернь»), как презрительно именовали обнищавшее простонародье люди из высших слоев общества.

На другом полюсе сложной социальной системы, которую представляло собой городское население Афин, мы находим уже упоминавшихся прежде крупных земельных собственников и владельцев всякой иной недвижимости. Многие из них в V и особенно в IV вв. до н. э. постоянно жили в городе и либо передоверяли ведение своих хозяйств рабам-управляющим, сами почти не вмешиваясь в их дела (образ Исхомаха у Ксенофонта, очевидно, должен был стать для них живым укором), либо просто сдавали принадлежащие им земли и другое имущество в долгосрочную аренду, превращаясь в некое подобие современных рантье.

Таким образом, городское население Афин непрерывно росло, а сам город, когда-то зародившийся в материнском лоне афинского полиса, постепенно обособлялся от него, превращаясь в самостоятельный социальный организм со своими особыми потребностями и интересами. Одновременно с этим процессом и в тесной связи с ним в сознании афинян все глубже укоренялось представление об особом городском укладе жизни, резко отличающемся от более простого и грубого деревенского уклада. Его непременными атрибутами становятся занятия политикой, судопроизводством, атлетикой, а также всевозможные празднества и развлечения. Городская жизнь осмысляется теперь как удел людей досужих, располагающих избытком свободного времени, и именно в этом смысле противопоставляется деревенской жизни, как правило, заполненной тяжелым физическим трудом. Соответственно и настоящим горожанином признается лишь человек, который ничем особенно не занят, никуда не спешит и поэтому склонен к общению, всегда готов поболтать с приятелями, принять участие в каком-нибудь увеселении или попойке, потолкаться в суде или на рыночной площади, послушать, что где говорят. Греческое слово «αστείος» (букв, «городской человек», от αστυ — «город») охватывает всю ту сложную гамму смысловых оттенков, которую мы вкладываем в понятие «культурный человек». Астейос — это и «образованный», и «тонкий», и «остроумный», и «деликатный», одним словом, как говорят французы, «комильфо». Человек, достойный такого эпитета, являет собой полную противоположность типичному поселянину (άγροΐκος) — мрачному нелюдиму, брюзге и скопидому, выразительный автопортрет которого был создан когда-то Гесиодом.

Вероятно, нечто подобное этой картине можно было бы наблюдать, располагая более полной информацией, также и о некоторых других греческих государствах, таких, например, как Коринф, расположенный у южного входа на Истм или Коринфский перешеек, соединяющий Пелопоннес с Аттикой и Мегаридой, Милет на малоазиатском побережье Эгейского моря, Сиракузы на восточном берегу о. Сицилия, Родос на острове того же названия. Все эти государства, так же как и Афины, были крупнейшими центрами средиземноморской торговли и далеко опережали в своем экономическом развитии основную массу греческих полисов. Их городские центры по численности населения, видимо, лишь немногим уступали Афинам, а по уровню благоустройства уже в конце V—IV вв. до н. э. намного их превосходили. К этим четырем полисам, по-видимому, можно было бы добавить еще десяток-другой государств, в которых городская жизнь вышла далеко за рамки привычного для большинства греков полудеревенского общинного быта. И все же на общем фоне греческого полисного мира такие действительно крупные города, как Афины или Сиракузы, воспринимаются как какие-то исключения из правила. Правилом, как мы уже видели, в ту эпоху были очень небольшие городки, которые можно было отличить от окружающих их деревень лишь по некоторым внешним признакам поселения городского типа, таким как оборонительные стены, храмы, агора с комплексом правительственных зданий и более или менее компактная застройка.

Конечно, нельзя не считаться и с тем обстоятельством, что судьба страны, народа и всей вообще греческой цивилизации во многом зависела от таких «исключений из правила», как Афины или Коринф. Именно они были бесспорными лидерами социально-экономического, политического и культурного прогресса. Подобно огромным магнитам они притягивали к себе не только потоки разнообразных товаров со всех концов Средиземноморья, но и самых одаренных, талантливых, богатых идеями людей со всей Греции. Только здесь среди непрерывной людской суеты и кипучей деловой жизни античного мегаполиса они могли проявить себя по-настоящему и добиться всеобщего признания. Подлинным питомником талантов, настоящей «школой Эллады», как сказал о них Фукидид, оставались на протяжении целого ряда столетий древние Афины. Здесь впервые увидела свет не только греческая демократия в ее ярко выраженной, классической форме, но и греческий театр, и диалектика Сократа, и великие творения Фидия и Мирона. И, конечно, нельзя считать простой случайностью совпадение во времени всех этих политических и культурно-исторических феноменов и расцвета афинской экономики, за которым последовало превращение Афин в крупнейший из городов греческого мира.

Тем не менее Афинам никогда не удавалось установить свою безраздельную монополию в культурной жизни Греции, всецело подчинив ее своим стандартам и нормам. Второразрядные малые полисы, составлявшие как бы глухую сельскую глубинку Афинской державы, все же не были совершенно отстранены от участия в общем поступательном движении к вершинам исторического прогресса. Принцип единства в многообразии, предполагающий постоянное творческое сотрудничество и одновременно соперничество, интенсивный обмен Идеями и информацией между отдельными городами-государствами, всегда сохранял свое доминирующее значение в развитии греческой Цивилизации. Подобно корифею в греческом театре, Афины не могли обойтись без сопутствующего им «хора» малых полисов.

Глава 4. Единство в многообразии. Политический сепаратизм и принцип народовластия

В предыдущей главе мы познакомились с двумя основными разновидностями греческого полиса, которые весьма условно могут быть определены как «нормальный» или «типичный полис» и «полис-гигант» или «мегаполис». Во многом эти два типа города-государства были прямой противоположностью друг другу. Как было уже замечено, первый из них (нормальный полис) представлял собой сравнительно небольшую гражданскую общину, ориентированную в своем экономическом развитии преимущественно на сельское хозяйство с довольно низким уровнем товарности. Каждый такой полис стремился прежде всего к сохранению определенного внутреннего равновесия как в своей социально-экономической, так и в политической жизни. В двух словах это означает, что, достигнув известного предела в своем территориальном росте, в численности населения, а также и в материальном достатке, нормальный полис этим и удовлетворялся и в дальнейшем лишь старался сохранить за собой то, что ему удалось приобрести. Иначе говоря, он стремился только к самовоспроизводству в одном и том же, почти не меняющемся от поколения к поколению виде.

С этой его особенностью была тесно связана тенденция к самоизоляции и замкнутости полисной общины. Греки считали, и в общем вполне справедливо, что только оградив себя неким магическим кругом от всегда враждебного внешнего мира, обезопасившись от всяких посторонних влияний, полис может обеспечить свою внутреннюю стабильность и неизменность (т. е. сможет все время оставаться равным самому себе). Отсюда постоянное стремление нормального полиса к политической автономии и хозяйственной автаркии. Идеал автаркии, т. е. абсолютной самообеспеченности государства всем необходимым для его нормального существования и поддержания независимости, занимает чрезвычайно важное место в греческой политической теории. Одним из самых ревностных его пропагандистов был великий Платон. В своем трактате «Государство» он набросал проект идеального полиса, представив его в виде небольшой общины с ограниченной территорией и немногочисленным населением. Граждане такого полиса отличаются величайшей умеренностью в своих каждодневных потребностях и благодаря этому избавлены от необходимости слишком тесного общения с жителями других государств. Им нет надобности наводнять свой город всякими пришлыми и, как считает философ, ненужными и даже вредными людьми вроде художников и поэтов, которые здесь поставлены для вящего их унижения в один ряд со свинопасами. Благодаря замкнутости и обособленности своего государства, а также ограниченности его территории граждане идеального полиса могут чувствовать себя в полной безопасности: ведь у них нет никаких причин для конфликтов с соседями. Платон допускает и даже признает неизбежным, что в изображенном им государстве для полного его самообеспечения понадобятся и ремесло, и торговля не только внутренняя, но и внешняя. Но все это, по его мнению, должно быть сведено лишь к самому необходимому минимуму, чтобы граждане идеального полиса, не испытывая недостатка в продовольствии и предметах повседневного обихода, в то же время не слишком роскошествовали и не стремились к обогащению.

Разумеется, в исторической действительности, довольно сильно отличавшейся от консервативной политической утопии, отгороженность отдельных полисов от всего остального мира и даже от своих ближайших соседей всегда оставалась лишь недостижимым идеалом. Воплотить его в жизнь в практически полном объеме могли позволить себе лишь граждане такого большого и очень богатого, по греческим понятиям, государства, как Спарта, да и то ценой отказа от многих Житейских благ, признанных ненужными и даже вредными их суровым законодателем Ликургом. В своем подавляющем большинстве греческие полисы не могли существовать и нормально развиваться без более или менее налаженных связей с внешними рынками как в самой Греции, так и за ее пределами. Как известно, некоторые из них были вынуждены ввозить даже такие жизненно необходимые сельскохозяйственные продукты, как вино, оливковое масло, зерно. тем не менее сильная автаркическая тенденция, несомненно, существовала не только в политических трактатах Платона, но и в реальной Жизни. Она была заключена в самой природе нормального полиса, Представлявшего собой коллектив земельных собственников, каждый из которых стремился к полной хозяйственной самообеспеченности и независимости.

Второй тип полиса или полис-гигант не так уж часто встречается в бедной природными ресурсами Греции. Во всей стране трудно было найти хотя бы несколько плодородных равнин, которые были бы в состоянии прокормить его непомерно разросшееся население. Для того чтобы такой полис мог зародиться и существовать, в каждом конкретном случае было необходимо какое-то особое, исключительно благоприятное стечение обстоятельств, геополитических, экономических, военных и всяких иных. В отличие от нормального полиса, настроенного на простое самовоспроизводство и не претендующего на что-нибудь большее, полис-гигант стремился к непрерывному росту и усилению своего могущества. Эта тенденция могла проявить себя, во-первых, в увеличении его территории за счет захвата, а иногда и порабощения соседних с ним общин; во-вторых, в расширении сферы его политического влияния и установлении господства или, как говорили сами греки, гегемонии над другими полисами; в-третьих, в расширении рамок его гражданской общины и увеличении ее численного состава; в-четвертых, в усложнении его социально-экономической структуры и политической организации и, наконец, в-пятых, в разрастании его городского центра.

[24] Гимнасий (от греч. γυμνός — «голый») — специальный комплекс помещений (открытых площадок, залов, портиков и т. п.) для занятий атлетикой, отдыха, прогулок, бесед и т. д. В Афинах и других греческих городах гимнасии были обычными местами собраний молодежи (в основном так называемых эфебов — юношей от 18 до 20 лет, проходивших курс военной подготовки), а также и граждан старшего возраста. Все гимнасии находились на содержании государства.

[25] Задолго до Павсания великий Аристотель рекомендовал при выборе места для основания нового города принимать во внимание следующий четыре условия: место должно быть здоровым, удобным для защиты от нападений извне, приспособленным для политической деятельности граждан полиса и красивым.

[26] Гипподам Милетский — прославленный архитектор-градостроитель, живший в V в. до н. э. Именно ему древние приписывали разработку свода правил градостроения, известного как «Гипподамова система». По проектам Гипподама были заново построены такие греческие города, как Милет, родина архитектора, Пирей — главный портовый город Афинского государства, Родос на острове того же названия. Но наиболее широкое применение его система нашла в городах эллинистического Востока, возникших после завоевательных походов Александра Македонского.

[27] Палестра (от греч. πάλη — борьба) — место, где занимались борьбой и другими видами атлетики мальчики и подростки школьного возраста (до18 лет). В Афинах и других государствах палестры считались частными учебными заведениями.