Цена свободы и гармонии. Несколько штрихов к портрету греческой цивилизации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Горы занимают около 80% территории Греции. На низменности, пригодные для занятий земледелием и скотоводством, остается совсем немного места. Только на севере страны в Фессалии горы расступаются на довольно большое расстояние, образуя какое-то подобие степной равнины. В древности эта область славилась своими конями. В других районах материковой Греции выращивание лошадей и вообще крупного скота было сопряжено с большими трудностями. Лишь немногие греческие государства владели такими большими массивами пригодной для обработки земли, что им хватало для обеспечения продовольствием всего их населения. Таким исключением из общего правила была, например, Спарта, в упорной борьбе овладевшая плодородными землями Лаконии и Мессении на юге Пелопоннеса. Другие полисы, и в их числе Афины, жестоко страдая от малоземелья, вынуждены были либо ввозить зерно из богатых землей и хлебом заморских стран: Причерноморья, Египта, Сицилии, либо, наоборот, выводить в эти страны свои колонии. Массовая эмиграция вплоть до нашего времени оставалась для населения Греции основным способом решения аграрных проблем. Но земельная теснота и обычно сопутствующая ей перенаселенность стали основными предпосылками не только греческой колонизации, но также и греческой урбанизации.

Особая склонность греков к тому, что может быть весьма условно названо «городской жизнью», была ответом на крайне напряженную демографическую ситуацию, сложившуюся в стране на исходе периода темных веков или в IX—VIII вв. до н. э. Постоянные распри между соседними общинами, возникавшие на этой почве, вынуждали их селиться кучно, компактными массами, сосредоточенными в небольших укрепленных городках-полисах, где легче было найти защиту от вражеских набегов, чем в разбросанных по округе сельских усадьбах.

Причиной этих конфликтов нередко бывали споры, вспыхивавшие не только из-за земли, но и из-за воды. На протяжении всей своей истории греки остро ощущали ее нехватку. Обычным бедствием, от которого жестоко страдало греческое сельское хозяйство как в древности, так и в более поздние времена, была летняя засуха. Количество осадков, выпадающих в течение года, распределяется в Греции крайне неравномерно. Их подавляющая часть приходится на осенние и зимние месяцы (ноябрь—февраль). В это время по всей стране идут проливные дожди. Бывают дни, когда за сутки выпадает 1/8 часть годовых осадков. Зато летом, а оно в Греции очень долгое (по крайней мере, с мая по октябрь), месяцами не выпадает ни капли дождя. Хотя климат Греции считается средиземноморским, т. е. более умеренным, чем, скажем, климат Египта, в летние месяцы во многих районах, особенно в местах, удаленных от моря, там, куда горы не пропускают освежающий морской ветер, надолго устанавливается страшная, поистине африканская жара, от которой пересыхают реки, выгорает растительность и все живое стремится убраться в тень до наступления ночи. В этих условиях каждый источник или колодец с питьевой водой должен был расцениваться как настоящий дар богов. Недаром в древности почти каждый источник, каждая даже самая маленькая речушка или ручей почитались как божества, правда, низшего разряда в сравнении с верховными богами-олимпийцами. Источники связывались в воображении греков с божествами женского пола — нимфами, а реки с богами-мужчинами, каждый из которых носил то же имя, что и река. Заметим попутно, что греческие реки, как и подобает настоящим божествам, отличаются капризным и неспокойным нравом. Летом, как было уже сказано, они почти совершенно пересыхают, зимой же, в период ливневых дождей, а затем весной, во время таяния снегов в горах, они, напротив, вздуваются и, со страшной скоростью сбегая с гор на равнину, сметают все на своем пути. Эти своенравные потоки не терпят ни мостов, ни судоходства. Некоторые из них обладают удивительной способностью на долгое время исчезать с поверхности земли, а затем появляться снова уже много ниже по течению (такие реки уходят в расщелины в скалах и дальше прокладывают свой путь под землей).

Из-за всего этого проблема водоснабжения всегда стояла в Греции чрезвычайно остро. В некоторых из дошедших до нас межполисных договоров мы встречаем среди других условий соглашения еще и такую формулу: «Не отрезать от союзных общин проточной воды». Человек, на свои средства построивший водопровод для родного города или хотя бы отремонтировавший его пришедшие в негодность трубы, немедленно объявлялся «благодетелем» (ευεργέτης). В его честь издавался специальный декрет, и вообще он мог рассчитывать на все мыслимые и немыслимые почести среди своих сограждан.

Не обладая в достатке землей и водой, Греция не могла похвастаться и обилием других природных ресурсов. Единственное, чем в избытке снабдила ее природа, — это камень и глина. Камень, в основном известняк, и более ценные породы, такие как мрамор (крупнейшие месторождения в Аттике — гора Пентеликон и на о-ве Парос), использовался в строительстве и в монументальном искусстве. Правда, жилые дома вплоть до эпохи эллинизма строились в основном из необожженного кирпича, что было хотя и дешево, но не особенно практично: во время частых землетрясений такие постройки рассыпались, как карточные домики. Мрамор и другие породы камня шли главным образом на строительство храмов и крепостных стен: их добыча при крайне примитивном техническом оснащении тогдашних каменоломен была делом чрезвычайно трудоемким и дорогостоящим. Глина (ее мощные отложения существовали почти повсеместно) шла и на строительные надобности (производство кирпича), и (лучшие ее сорта) на изготовление всевозможной домашней утвари: от больших великолепно расписанных ваз до скромных светильников.

Зато сколько-нибудь значительные месторождения металла были в Греции большой редкостью. Даже такие совершенно необходимые металлы, без которых греческая экономика не могла бы нормально развиваться, как медь, железо, олово, приходилось ввозить издалека. Медь чаще всего доставлялась с Кипра, железо из Малой Азии и Италии, серебро из Фракии и Испании. Олово, очевидно, за большие деньги перекупалось у финикийцев, владевших тайной «великого оловянного пути», по которому этот металл доставлялся в Средиземноморье с Британских островов. Из-за нехватки драгоценных металлов греческие государства вечно нуждались в деньгах. Лишь некоторые из них имели возможность чеканить свою собственную серебряную монету. Самое крупное в Греции месторождение серебра находилось в Лаврионе на территории Аттики. Поэтому афинские серебряные драхмы и статеры с изображением совы и головы Афины были самой ходовой монетой. Что же касается золотых денег, то вплоть до середины IV в. до н. э. греки знали лишь одну их разновидность — персидские дарики, впоследствии вытесненные золотыми монетами македонских царей.

Не хватало грекам и строевого леса, необходимого для строительства кораблей и всяких других надобностей. Когда-то, по-видимому, еще в III—II и начале I тыс. до н. э. большая часть территории их страны была покрыта густыми лесами, в которых произрастали самые разнообразные породы деревьев как лиственных, так и хвойных, водилось множество диких зверей, включая даже львов.[11] Древнейшим обитателям Греции, судя по всему, пришлось потратить немало времени и сил на расчистку от деревьев и кустарника небольших участков земли, пригодных для разведения культурных растений. Теперь от этих древних лесов остались лишь воспоминания. Кое-где на склонах гор еще можно увидеть небольшие рощицы сосен или буков. Весь греческий ландшафт вследствие этого резко изменился в сравнении с античной эпохой. Его доминирующей чертой стали голые, почти совершенно лишенные растительности горы, соседствующие с оазисами масличных рощ и цитрусовых плантаций в долинах. Все это — результаты многовековой созидательно-разрушительной деятельности человека, который безжалостно сводил леса, руководствуясь своими сиюминутными потребностями и не задумываясь о будущем. То, что не успел уничтожить топор дровосека или костер углежога, истребляли козы. Истребление лесов влекло за собой эрозию почвы, особенно интенсивную во время весенних и осенних паводков. Очевидно, уже в период расцвета греческой цивилизации (V—IV вв. до н. э.) этот губительный процесс успел продвинуться очень далеко. Особенно страдали от него такие густонаселенные области Греции, как Аттика. Великий Платон с горечью писал о необратимых изменениях облика своей родной земли. В диалоге «Критий» он скорбно констатировал превращение Аттики в голый, обглоданный дождями и ветрами каменистый остов той зеленой, богатой плодородными почвами, источниками и лесами страны, какой она была когда-то в незапамятные времена. В первой половине IV в. до н. э., к которой относится это свидетельство Платона, Афины, как, впрочем, и многие другие греческие государства, были вынуждены ввозить необходимый им строевой лес из Македонии и Фракии, где его пока еще было в избытке.

Такова была колыбель античной греческой цивилизации; таковы были условия, в которых ей суждено было сделать свои первые самостоятельные шаги, достичь зрелости, а затем старости и упадка. Все сказанное выше о греческой природе позволяет с уверенностью утверждать, что повседневная жизнь греков была очень далека от того «золотого века» или «земного рая», какой ее нередко себе представляют те, кто судят о стране и ее народе по обломкам мраморных статуй и изящным рисункам на вазах. «Вечно голубое небо, тихо плещущее море, вечнозеленые ветви лавров и миртов, красивые мужчины и женщины в белых одеждах или же вообще без оных, непринужденно беседующие, занимающиеся атлетикой или танцующие на фоне прекрасных мраморных храмов и статуй». Таков хрестоматийный образ древней Эллады, навеянный произведениями греческого искусства, в которых — мы не должны забывать об этом — суровая проза повседневной жизни греков была сильно приглажена и приукрашена. В исторической действительности эта жизнь была, конечно, далеко не столь безмятежной. Ее наполняли лишения, войны, гражданские распри, всевозможные стихийные бедствия и катастрофы, наконец, непрерывная борьба с голодом и бедностью.

Карта Греческого архипелага

«Бедность — сводная сестра Эллады». Эти слова Геродота особенно точно характеризуют жизнь греческого крестьянства, которое в V в. до н. э., когда жил историк, еще составляло подавляющую массу населения страны. В таких бедных плодородными землями районах греческого мира, как Аттика или соседняя с ней Мегарида, жизнь крестьянина-земледельца была сущим мучением. Ему приходилось постоянно очищать свой маленький земельный надел от зарослей кустарника и сползавших с окрестных гор каменных осыпей, бороться с засухой и паводками, таскать землю на склоны гор для устройства террас, на которых можно было выращивать оливы. Скудного урожая, полученного ценой всех этих тяжких трудов, обычно едва хватало, чтобы дотянуть до весны. Поэт Алкман, живший не в бедной Аттике, а в богатой плодородными землями Лаконии, в одном из дошедших до нас стихотворных отрывков ругает весну как самое скверное время года, когда иссякают запасы пищи, накопленные с осени, и надвигается угроза голода.

Постоянная борьба за выживание выработала в греческом характере такую важную черту, как бережливость. Впрочем, у многих она незаметно превращалась в самую настоящую скупость. Вот несколько наставлений из уже упоминавшейся поэмы Гесиода «Труды и дни», ярко характеризующих и личность самого поэта, и то общество, среди которого довелось ему жить:

Природа была суровой нянькой и воспитательницей греческого народа. Она приучила его довольствоваться немногим. Нам — людям конца XX в., живущим в так называемом «потребляющем обществе» и выше всего ценящим житейский комфорт, трудно себе представить, насколько простой, убогой, лишенной самых элементарных удобств была жизнь даже высших слоев греческого общества — тех, кого их соотечественники считали аристократами и богачами, не говоря уже о всей остальной его массе. Ежедневный рацион зажиточного афинянина времен Перикла и Сократа показался бы нам голодной диетой. Он включал в себя хлеб, чаще всего ячменный (белый пшеничный хлеб даже богатые греки ели редко), овощи, бобы, маслины, немного рыбы с приправой из той же ячменной муки и оливкового масла, сыр из козьего или овечьего молока. Мясо считалось деликатесом. В основном его ели по праздникам во время жертвоприношений богам, которые тоже получали свою долю от трапезы в виде костей, прикрытых жиром. Правда, почти каждая трапеза, утренняя, дневная или вечерняя, сопровождалась у греков вином. Но его пили, сильно разбавляя водой (обычно в пропорции: две меры воды на одну вина). Пить чистое неразбавленное вино считалось признаком варварства, свойственным таким полудиким народам, как скифы. Для того чтобы напиться допьяна виноградным, к тому же сильно разбавленным вином, нужно, как всякий знает по опыту, выпить его очень много, Это можно было сделать лишь на устроенной по какому-нибудь поводу дружеской попойке — симпосии, которая могла продолжаться далеко за полночь. Но сопровождавшиеся некоторыми излишествами попойки случались далеко не каждый день, и в своей обычной жизни греки были людьми вполне трезвыми и умеренными.

Очень простой была и греческая одежда. Как у мужчин, так и у женщин она состояла в сущности из двух кусков ткани. Из одного кроили хитон, надевавшийся прямо на тело и выполнявший, смотря по обстоятельствам, функции рубахи или домашнего халата. Из другого, большего по размерам куска делали верхнее платье — гиматий, нечто вроде широкого плаща, в который человек мог завернуться целиком, как в одеяло. И зимой, и летом греки ходили в одежде, вытканной из козьей или овечьей шерсти, но не потому, что им это нравилось, а просто по той причине, что у них не было ничего другого: хлопок еще не был известен, а льняные и шелковые ткани были в Греции большой редкостью; их привозили из дальних стран, и стоили они очень дорого. Естественно, что в летнюю жару одежда, изготовленная из чистой шерсти, причиняла ее обладателям большие неудобства. Поэтому от нее старались избавиться люди, занятые тяжелым физическим трудом (уже Гесиод рекомендовал своим читателям работать голыми), а также атлеты, упражнявшиеся в палестрах и гимнасиях. Отсюда не следует, конечно, что большую часть года греки ходили нагишом, как какие-нибудь индейцы из дебрей Южной Америки. Понятия о пристойности были у них развиты не менее, а, может быть, и более, чем у современного европейца, и появление совершенно раздетого человека, особенно женщины, где-нибудь в людном месте было бы, вероятно, встречено с большим неодобрением.

Греки никогда не знали в своих жилищах того обилия вещей, которое нередко превращает наши квартиры в какое-то подобие комиссионных магазинов. Обстановка даже в самых богатых домах вплоть до очень позднего времени была весьма скромной. Главным ее элементом было ложе, которое выполняло в греческом жилище поистине универсальные функции. На нем и спали, и ели (греки-мужчины обычно принимали пищу полулежа), и вели беседы в непринужденной домашней обстановке, и занимались чтением и письмом. Дополняли обстановку греческого дома столы и стулья обычно самой простой формы, а также сундуки и ларцы, в которых хранили одежду и ценные вещи. К этому можно добавить глиняную и медную посуду, корзины, сплетенные из ивовых прутьев, переносные жаровни, с помощью которых греки обогревали свои дома и готовили пищу. Другой домашней утвари они не знали.

В их домах не было ни водопровода, ни канализации. Воду доставляли в амфорах и кувшинах из ближайшего источника или фонтана на городской площади. Лишь в эллинистическое время в некоторых наиболее благоустроенных городах стали делать ответвления от магистральной трубы городского водопровода, по которым вода поступала в дома горожан. Нечистоты спускались в сточные канавы, прорытые прямо вдоль городских улиц. Во многих греческих домах не было даже кухни: пищу готовили прямо под открытым небом во внутреннем дворике.

Об исключительной простоте греческого быта и вообще всей жизни очень хорошо сказал еще в начале нынешнего столетия английский историк Циммерн: «Мы должны вообразить себе дома без канализации, постели без простыней, комнаты такие же холодные или такие же душные, как воздух снаружи, только немного суше, обед, который начинается и кончается лепешками, и города, которые не могли похвастать ни своей знатью, ни миллионерами. Мы должны научиться узнавать время без часов, переправляться через реки без мостов и через моря без компаса, скреплять свою одежду двумя булавками вместо пуговиц, носить башмаки или сандалии без чулок; обогреваться над горшком с углями, холодным зимним утром следить за игрой или судебной тяжбой, устроенной под открытым небом, изучать поэзию без книг, географию без карт и политику без газет. Одним словом, мы должны научиться быть цивилизованными людьми при отсутствии элементарного комфорта. Или, скорее, мы должны научиться находить удовольствие в обществе людей, для которых комфорт означал нечто совершенно отличное от автомобилей или кресел-качалок, людей, которые, несмотря на то или именно потому, что они жили прямо и просто и сидели за жизненным столом, не ожидая никакого десерта, видели гораздо больше пользы, красоты и добра в тех немногих вещах, которых судьба их удостоила. Это — их собственный рассудок, их тело и природа вокруг них».

Действительно, греки очень быстро научились извлекать максимальную выгоду из того скудного достояния, которым их могла наделить их нищая страна. Страдая от постоянной нехватки земли, они научились обрабатывать свои карликовые наделы с каменистой, почти бесплодной почвой с такой удивительной тщательностью и старанием, что производимые ими сорта вин и оливкового масла вскоре (видимо, уже в архаическую эпоху) были признаны лучшими в мире, и в дальнейшем никто уже не решался конкурировать с ними на внешних рынках. Конкуренция шла лишь между самими греческими виноделами и маслоделами: каждый стремился придать своей продукции какой-то особый, необыкновенно тонкий, доступный лишь подлинным знатокам вкусовой оттенок, чтобы его вино или его масло можно было бы всегда отличить от всех остальных. Такая же борьба оттенков велась и между различными ремесленными мастерскими, производившими глиняную расписную посуду, ткани, оружие, разнообразные изделия из бронзы, золота и серебра. И здесь победа над соперниками могла быть достигнута только за счет огромной изощренности технического умения и очень высокого художественного вкуса. И здесь простейшие материалы, нередко сами по себе не представляющие особой ценности, как, например, гончарная глина, камень или дерево, превращались в подлинные произведения искусства, с которыми трудно было сравниться изделиям чужеземных мастеров. Так поставленные в чрезвычайно жесткие условия самой матерью-природой, лишенные многих жизненно необходимых вещей греки постепенно, шаг за шагом оттачивали свое мастерство в различных видах сельского труда и ремесел, свое необычайно обостренное художественное чутье, наконец, свое знаменитое чувство меры, ставшее, как мы увидим далее, одним из «краеугольных камней» не только греческого искусства, но и всей греческой цивилизации. _ «Нужда — мать изобретательности», — гласит древнее изречение. История греческой цивилизации вполне оправдывает этот афоризм. Именно непрерывная борьба с нуждой сделала греческий интеллект необыкновенно изобретательным, изворотливым, способным найти выход из любого самого затруднительного положения. Недаром в Греции пользовались такой огромной популярностью великие изобретатели и вместе с тем великие хитрецы, плуты и обманщики: Прометей, Сизиф, Дедал, Одиссей. Можно даже сказать, что эти мифические персонажи стали наглядным воплощением некоторых очень важных особенностей греческого этнического характера. Греки всегда высоко ценили в людях такие качества, как хитроумие, ловкость, умение одурачить другого. Во всем этом они видели проявления особой одаренности или даже своего рода артистизма человеческой натуры. Хитроумие мастера-художника, озабоченного усовершенствованием своих изделий, и хитроумие вора-обманщика, думающего лишь о том, как бы половчее надуть попадающихся ему навстречу простаков, ставились ими практически на одну доску. «Отец истории» Геродот, захлебываясь от восторга, рассказывает читателям о всевозможных мошеннических проделках, совершенных в разное время и в разных странах как греками, так и варварами. Почетное место во второй египетской книге его «Истории» занимает рассказ об одном поистине гениальном воре, сумевшем провести самого царя Рампсинита.

Даже своим богам греки не стеснялись приписывать явно мошеннические наклонности, которые в их характере причудливо, конечно, на наш современный взгляд, а для грека вполне естественно и закономерно соединялись с различными проявлениями художественной или технической одаренности. Таков, например, вестник богов Гермес. В одном из так называемых «Гомеровых гимнов» рассказывается, как только что появившийся на свет Гермес, едва выбравшись из пеленок, совершил два замечательных дела: изобрел лиру, соорудив ее из панциря пойманной им черепахи, и украл целое стадо коров у самого Аполлона, причем, чтобы сбить с толку преследователя, нарочно гнал их хвостами вперед. Оба эти «подвига» божественного младенца вызывают у поэта чувство неподдельного восторга и умиления (как-никак, а перед нами памятник греческой религиозной мысли). Сам Аполлон, наконец разыскавший свое стадо и его похитителя, не может сдержать своего восхищения и предрекает проказливому мальчишке великое будущее и звание «гроссмейстера» воровских дел.

Плутовская ловкость и предприимчивость греков были хорошо известны близко соприкасавшимся с ними племенам и народам варварской периферии. Они охотно вступали с греками в коммерческие сделки, покупали у них их превосходные вина, разнообразные ремесленные изделия, даже приглашали их к себе на службу, когда возникала потребность в квалифицированных мастерах, художниках или строителях, но в то же время склонны были смотреть на них свысока как на достойную всяческого презрения породу профессиональных торгашей и мошенников. Это общее мнение о греках, бытовавшее среди варварских народов, удачно выразил Геродот, вложивший в уста персидского царя Кира Старшего такую оценку эллинов (в данном случае спартанцев): «Я не страшусь людей, у которых посреди города есть определенное место, куда собирается народ, обманывая друг друга и принося ложные клятвы». В этих словах заключен прямой намек на греческую агору — место, где устраивались народные собрания, вершилось судопроизводство и в то же время занимались торговлей. В данном случае не так уж важно, что имел в виду Геродот: куплю-продажу различных товаров, предполагающую почти неизбежный обман покупателей продавцами, или же судебные тяжбы, в которых обе тяжущиеся стороны обычно пытались перехитрить и друг друга, и судей. Важна репутация людей бесчестных и лживых, надолго закрепившаяся за греками среди их соседей по ойкумене. Однако если перевести эту оценку из негативного в позитивный план, придется признать, что среди других народов древности греков выделял высокоразвитый интеллект, предприимчивость и необычная для той исторической эпохи жизненная активность.

Изобретательность и предприимчивость были тесно переплетены в характере греков с другой не менее важной чертой — необыкновенной непоседливостью, предрасположенностью к вечной перемене мест. Иногда в одиночку, иногда небольшими компаниями-гетериями, иногда же целыми общинами-полисами они удивительно легко снимались с насиженных мест и отправлялись куда-нибудь за тридевять земель в поисках удачи или еще чаще просто хлеба насущного. Очень легко можно было бы обвинить их на этом основании в недостатке патриотизма. Конечно, как и многие другие народы древности и средневековья (вспомним хотя бы финикийцев, евреев, арабов, скандинавов, бесчисленные кочевые племена евразиатских и африканских степей и пустынь) греки жили по принципу: отечество там, где лучше. Они никогда не были намертво привязаны к той земле, на которой они родились и выросли, тем более что эта земля, как мы видели, нередко становилась для них не матерью, а злою мачехой. Как хорошо сказал А. Боннар: «...Греки сделались мореплавателями в силу необходимости. Вопль голодного брюха оснащал корабли и направлял их в море». Разумеется, здесь сыграла свою роль и исключительная, пожалуй, не знающая себе равных во всем Средиземноморье приспособленность Эгейского бассейна для занятий мореплаванием в те времена, когда искусство кораблевождения делало еще только первые робкие свои шаги. Море плескалось буквально «у порога» чуть ли не каждого греческого городка, и было бы просто безрассудно не использовать те заманчивые возможности, которые оно открывало перед смелыми и хоть немного склонными к авантюрам людьми.

Тем не менее, даже попадая в самые отдаленные концы тогдашней ойкумены, оказываясь то в устье Днепра или Дона среди диких степных кочевников, то на побережье Галлии среди не менее диких кельтских племен, далеких предков теперешних французов, греческие купцы и колонисты никогда не забывали о своей причастности к эллинскому миру, к его культуре и языку, к его общим для всех греков святыням. Более того, именно здесь, среди чуждых языков и наречий, среди диковинных, а иногда отвратительных для эллина варварских обычаев и нравов это чувство кровной связи со своей далекой родиной, со своим народом переживалось особенно остро и напряженно. Можно сказать, что греки всюду возили за собой свое отечество, как улитка таскает с собой свою раковину. Ведь представление о родине у каждого из них было связано прежде всего с его родным полисом и его ближайшими окрестностями. А воссоздать эту малую родину где-нибудь на новом месте, хотя бы и в сильно уменьшенной копии было делом в общем не таким уж сложным. Все греческие полисы были более или менее стандартны по своей планировке и своему внутреннему устройству. Почти все они включали в себя один и тот же набор основных элементов: агору, служившую, как уже было сказано, рыночной площадью и местом народных собраний, городскую цитадель-акрополь с расположенными на нем храмами главных богов и правительственными зданиями, гавань с верфями и причалами, а в более поздние времена также театр, стадион и гимнасий — место для атлетических упражнений молодежи. Все эти стандартные элементы городской планировки бережно переносились из метрополий в колонии, и в результате там, в чужой варварской земле возникали новые полисы, иногда уступавшие породившим их греческим городам, иногда превосходившие их роскошью и размахом застройки, но в самом главном все равно повторяющие их. Можно сказать, таким образом, что греческий полис был удивительно мобильным социальным организмом, наделенным способностью к бесконечному самовоспроизводству или тиражированию во множестве экземпляров, что было одной из главных предпосылок необычайно широкой территориальной экспансии греческой народности.

Массовые миграции населения, в которых участвовали отдельные общины и целые племена, были и в древности, и в эпоху раннего средневековья в общем довольно обычным явлением. На этом фоне греческая колонизация архаической эпохи и даже новая еще более мощная ее волна, спровоцированная завоеваниями Александра Великого, не представляют собой чего-то совершенно исключительного. Но что было характерно именно для греческого мира и чему трудно подобрать сколько-нибудь близкие аналогии в жизни других древних народов — это чрезвычайно высокая подвижность отдельных индивидов. В странах Древнего Востока свобода пространственного перемещения личности всегда была крайне ограничена. Почти каждый человек, особенно находившийся на одном из нижних этажей социальной лестницы крестьянин-земледелец или ремесленник был чаще всего пожизненно прикреплен к своему месту жительства, к своей сельской общине, с другими членами которой он был связан своеобразной круговой порукой: за бегство одного из жителей деревни отвечали все остальные ее обитатели. Они же должны были брать на себя и все невыполненные беглецом повинности. В условиях «поголовного рабства», как называл такой порядок вещей Маркс, опиравшийся в данном случае на Аристотеля, относительной свободой передвижения обладали одни лишь купцы. Но и они могли переезжать из города в город, а тем более покидать пределы государства, лишь имея на то специальное разрешение властей. К тому же сами купцы на Востоке чаще всего были агентами какого-нибудь храма или же непосредственно зависели от царской власти.

В Греции, начиная, по крайней мере, с гомеровского времени, все обстояло совершенно по-иному. Любой свободный человек, будь он аристократом или простолюдином, богачом или бедняком — безразлично, мог в любой момент, не спрашивая ни у кого разрешения, снарядить корабль или повозку или верхового мула или просто взять в руки посох, надеть дорожные сапоги с толстыми подошвами и отправиться куда угодно, с какой угодно целью, будь то поездка по торговым делам, пиратский набег, посещение какого-нибудь особо почитаемого святилища или же всего лишь поиски работы и хлеба насущного. Можно привести множество примеров, подтверждающих мысль об особой склонности греков к «перемене мест». Постоянно странствуют по морю и по суше герои гомеровских поэм, в большинстве своем знатные и богатые люди. Хотя в неменьшей степени этим «духом бродяжьим» были охвачены и низы общества, о чем в том же гомеровском эпосе красноречиво свидетельствуют типичные фигуры нищих и поденщиков-фетов, вынужденных скитаться в поисках пропитания. Постоянно передвигались с места на место и ремесленники-демиурги. Слишком долго оставаться в каком-то одном месте для них не имело смысла, так как спрос на их изделия в каждой отдельной общине был весьма ограниченным. Еще в архаическую эпоху далекие путешествия, сухопутные и даже морские, были вполне доступным и, видимо, привычным предприятием в жизни крестьян среднего достатка. Как было уже сказано, свой собственный корабль был, например, у Гесиода, хотя, по его признанию, он плавал на нем лишь один раз в жизни на поэтические состязания в Халкиду на о. Эвбея. Зато отец поэта долго занимался морской торговлей, прежде чем окончательно обосновался в беотийской деревушке Аскра у подножия Геликона. Постоянно странствовали многие известные поэты, философы, ученые и государственные деятели, жившие в эпоху становления и расцвета греческой цивилизации. Среди них мы видим, например, Архилоха — поэта и наемного солдата с о. Парос, певца идеалов греческой аристократии Феогнида Мегарского, великого афинского законодателя, поэта и философа Солона, знаменитого математика и основателя религиозно-мистического братства Пифагора, выдающихся греческих историков V в. до н. э. Гекатея Милетского, Геродота Галикарнасского и уроженца Афин Фукидида, историка, философа и командира наемных солдат Ксенофонта также родом из Афин, наконец, целую плеяду философов V—IV вв., вошедших в историю под именем «софистов»,[12] и множество других более или менее известных нам исторических личностей.

Диапазон передвижений греческих путешественников все время расширялся и нередко выходил далеко за пределы давно обжитого греками Эгейского бассейна и даже Средиземноморья. Еще в VII в. до н. э. корабельщик Колей с Самоса в Эгейском море проплыл через Столпы Геракла (так греки называли Гибралтарский пролив) в Атлантический океан, побывал на юго-западном побережье Испании и вернулся на родину с большим грузом серебра.[13] В том же столетии или несколько позже странствующий поэт и прорицатель Аристей, уроженец о. Проконнеса на Пропонтиде, проник в глубинные районы Северного Причерноморья, долго скитался среди населявших их диких племен и, возможно, добрался до Уральских гор или, по меньшей мере, до Поволжья. Если в гомеровское время плаванье в Египет или в Сирию оценивалось как предприятие, требующее почти безумной смелости, то уже в VII—VI вв. до н. э. такие путешествия стали довольно обычным делом. В начале VI в. Египет посетил Солон. Но он, судя по всему, не подымался выше дельты Нила, хотя уже в этот период грекам были известны и другие, сильно удаленные от моря области Египетского царства. Почти одновременно с Солоном группа греческих солдат-наемников, состоявших на службе у одного из фараонов Саисской династии Псамметиха II, добралась до второго порога Нила и здесь на далекой южной окраине Египта оставила в память о своем пребывании в этих местах короткую надпись, вырезанную на ноге колоссальной статуи Рамзеса II, еще в недавнее время восседавшей у входа в храм этого владыки в Абу Симбеле.

Вообще наемные солдаты были едва ли не самой подвижной частью греческого общества, его авангардом, соглядатаями и лазутчиками на территории варварских государств. Задолго до походов Александра Македонского греческие наемники, завербованные в армию «царя царей», обследовали чуть ли не все огромное пространство Персидской державы от Малой Азии до северной Индии. Скорее всего, именно от них получали необходимую им информацию о глубинных районах этого колоссального государства греческие купцы, а также и греческие ученые: географы, историки, натуралисты. По-видимому, немало было среди греков, скитавшихся по странам варварского мира, также и мастеров-ремесленников и художников нередко самого высокого класса. Следы их присутствия в виде огромных бронзовых котлов-треножников, затейливо украшенных фигурками людей и животных, дорогой столовой посуды, искусно изготовленной из золота и серебра, великолепных ювелирных изделий, поражающих своей изысканностью и истинно греческим чувством стиля, археологи обнаруживают теперь в курганах скифских царей в Крыму, Прикубанье, на Украине, в гробницах этрусских аристократов в средней Италии, в погребениях кельтских вождей в верховьях Роны и Луары. Теперь можно считать надежно установленным фактом участие греческих ваятелей в строительстве знаменитой резиденции персидских царей в Персеполе (южный Иран). Именно они украсили стены дворца рельефами, изображающими гвардию «бессмертных» — телохранителей персидского владыки. За солдатами, колонистами, купцами и ремесленниками в чужие страны потянулись и «жрицы любви» — гетеры (так греки называли куртизанок). Выгодно отличавшиеся от женщин из туземной варварской среды своим высоким профессионализмом, живостью ума и изящными манерами, эти прелестные создания котировались как своеобразные предметы роскоши, доставлявшиеся греками на внешние рынки. Некоторым из них удалось сколотить довольно значительные состояния, неустанно приобщая варваров к греческой культуре секса. Об этом свидетельствует рассказанная Геродотом история гетеры Родопис, которая долгое время плодотворно трудилась на этой «ниве» в Навкратисе, греческой колонии в Дельте Нила, и разбогатела настолько, что ей стали приписывать даже сооружение одной из знаменитых египетских пирамид.

Весьма показательно, что при таком обилии информации об освоении греками стран Востока и других регионов варварской периферии свидетельств противоположного рода о посещении Греции выходцами из этих стран сохранилось в наших источниках на удивление мало. Разумеется, мы можем обойти здесь стороной такие исторические события, как две попытки персидского вторжения на Балканский полуостров в 490 и 480/79 гг. до н. э. или завоевание Греции армией Римской республики в 146 г. до н. э. В остальном мы располагаем лишь отрывочными и крайне неясными сведениями о проникновении в воды Эгейского моря финикийских мореплавателей (все они относятся к очень раннему времени — Χ, IX, может быть, VIII вв. до н. э., когда Греция еще была одним из самых глухих углов Средиземноморья), а для эллинистической эпохи сообщениями о иудейских общинах, обосновавшихся в ряде городов как азиатской, так и европейской Греции.[14] Основная масса чужеземцев, побывавших в Элладе в хронологическом промежутке с VIII по III вв. до н. э., т. е. в эпоху становления и расцвета греческой цивилизации, попадала туда в качестве военнопленных и рабов.[15] Но это — предмет особого разговора.

В целом же это сопоставление лишний раз свидетельствует об исключительном динамизме и открытости греческого общества так же, как и о крайней инертности, статичности и замкнутости противостоящих ему варварских обществ. Следует иметь в виду и еще одно немаловажное обстоятельство. Подвижность пространственная или горизонтальная вполне естественным образом соединялась в жизни древних греков с подвижностью вертикальной, т. е. с относительной свободой перемещения по ступенькам социальной лестницы. Одно здесь плавно переходило в другое. Так человек, которому долго не везло у него на родине — где-нибудь в Афинах или Милете, мог быстро разбогатеть, поменяв место жительства, перебравшись в одну из отдаленных колоний и занявшись там, допустим, транзитной торговлей — скупкой и перепродажей хлеба, вина, рабов или каких-то других товаров, пользовавшихся повышенным спросом. Дело это было сопряжено с определенным риском, но приносило в случае удачи хороший барыш. Нажив большое состояние, такой «бизнесмен» мог стать одним из первых людей в своей колонии, но мог и вернуться назад в свое отечество, купить дом, земельный надел и пользоваться хотя бы умеренным влиянием и почетом. Конечно, сделать это удавалось далеко не каждому. Иначе в греческих полисах просто не осталось бы ни бедноты, ни простонародья: все были бы богачами и аристократами. Тем не менее в принципе путь к жизненному успеху был открыт перед любым человеком, от природы наделенным отвагой, предприимчивостью и деловой хваткой.

В связи с этим нельзя не заметить, что греки с удивительной легкостью меняли не только место жительства, но и род занятий, и источники средств существования, а вместе с ними и весь образ жизни и, наконец, социальный статус. Так Солон, человек знатного происхождения и, как все афинские аристократы, землевладелец, вынужден был заняться морской торговлей, чтобы таким способом поправить расстроенное имущественное положение своей семьи. Отец поэта Гесиода, как уже было сказано, напротив, сменил скитальческую жизнь мореплавателя и погоню за наживой на более размеренное и спокойное существование крестьянина-земледельца. Классическим образцом греческой предприимчивости и умения приспосабливаться к быстро меняющейся обстановке, находить выход из самых трудных положений может считаться жизненный путь одного из самых популярных афинских писателей IV в. до н. э. Ксенофонта. Его биография известна нам в основном по его же собственным сочинениям. Выходец из знатной и богатой семьи, Ксенофонт примерно до тридцатилетнего возраста жил в Афинах, занимаясь философией под руководством прославленного мудреца Сократа и в то же время увлекаясь охотой и верховой ездой подобно многим молодым аристократам той эпохи. Однако обстоятельства неожиданно изменились в худшую для него сторону. В 401 г. н. э. вскоре после окончания великой и страшной Пелопоннесской войны, в которой Афины потерпели сокрушительное поражение, ему пришлось покинуть родной город и променять спокойную жизнь крупного землевладельца на опасное ремесло наемного солдата. Ксенофонту удалось завербоваться на службу в армию персидского наместника Малой Азии царевича Кира Младшего, в которой было более десяти тысяч греческих наемников. Вместе с этой армией он совершил поход через внутренние области Персидской державы, позже описанный им в его «Анабазисе», побывал во многих опасных переделках и дослужился до звания стратега. Вернувшись в Грецию, он уже в качестве самостоятельного предводителя отряда наемников предлагает свои услуги спартанскому командованию в войне сначала против персов, а затем против других греческих государств, в числе которых были и его родные Афины. В благодарность за эти услуги он получает от спартанцев большой земельный надел в Элиде и около двенадцати лет живет там, мирно занимаясь сельским хозяйством и литературой. Но затем его жизненный путь снова делает резкий поворот. В Элиду вторгаются враждебные Спарте войска Беотийского союза. Как открытому приверженцу спартанцев, Ксенофонту было небезопасно оставаться в своем имении. Он вынужден был бежать в Коринф, где, по всей видимости, и окончил свои дни на положении политического изгнанника. Главная и наиболее примечательная черта этой удивительной карьеры — ясно выраженная активность и самостоятельность в выборе путей и способов устройства своего житейского благополучия в сочетании с явным недостатком нравственной щепетильности. «Человек — сам кузнец своего счастья», — эта поговорка вполне приложима к биографии Ксенофонта, как, впрочем, и к биографиям многих других замечательных людей, оставивших свой след в истории классической Греции.

Надеемся, нам удалось убедить читателя в том, что некоторые достаточно важные черты менталитета древних греков: бережливость, умеренность, изобретательность, предприимчивость, склонность к передвижениям могут быть объяснены особенностями их образа жизни, в свою очередь обусловленного природной средой их родной страны. В данном случае, по-видимому, оправдывается старая марксистская формула: «Бытие определяет сознание», хотя, конечно, далеко не все богатство духовного мира греков и их психической жизни выводится прямо и непосредственно из их бытового уклада или форм хозяйственной деятельности. Во многих случаях их сознание оказывало ощутимое обратное воздействие на их индивидуальное и общественное бытие, и это мы постараемся показать в следующих главах. Однако картина греческого образа жизни была бы далеко неполной, если бы мы обошли стороной такую важную форму человеческого общежития, как полис, в сущности являющийся тем фундаментом, на котором покоится все величественное здание греческой цивилизации.

[11] Изображения львов, часто встречающиеся в минойско-микенском Искусстве, явно были сделаны с натуры, а не по воображению.

[12] «Софистами» греки называли тех, кто учил мудрости и искусству Красноречия за деньги. Уже по роду своей деятельности эти профессиональные преподаватели философии и риторики вынуждены были все время передвигаться с места на место.

[13] Этот морской путь долгое время оставался недоступным для греков, так как его держали под своим контролем их старые соперники финикийцы.

[14] Именно к таким общинам обращался апостол Павел со своими Посланиями «К коринфянам», «К эфесянам» и т. п.

[15] К немногочисленным исключениям из этого правила может быть отнесена любопытная фигура скифского царевича и странствующего философа Анахарсиса, который, если верить дошедшей до нас полулегендарной традиции, объехал ряд греческих полисов еще в VI в. до н. э.