— А что сделает твой отец, если я помогу тебе? — спросил я и не получил ответа. — Я думал, ты ненавидишь датчан.
— Эрик норвежец, — ответила Этельфлэд.
— Датчане, норвежцы, норманны, викинги, язычники — все они враги твоего отца.
Этельфлэд посмотрела на открытое пространство рядом с очагом, где два голых безумца теперь боролись, вместо того чтобы заняться любовью, как, без сомнения, предвкушала аудитория. Мужчина был больше, но тупее, и женщина, под громогласные ободряющие крики, била его по голове пучком подобранного с пола тростника.
— Почему они позволяют им это делать? — спросила Этельфлэд.
— Потому что их это развлекает, — ответил я, — и потому, что у них нет своры одетых в черное клириков, которые рассказали бы им, что правильно, а что нет. И за это, моя госпожа, я их и люблю.
Та снова опустила глаза и тихо проговорила:
— Я не хотела влюбляться в Эрика.
— Но влюбилась.
В ее глазах стояли слезы.
— Я ничего не могла с собой поделать. Я молилась, чтобы этого не произошло, но чем больше молилась, тем больше думала о нем.
— И вот ты его любишь.
— Да.
— Он хороший человек, — заверил я.
— Ты так думаешь? — жадно спросила она.
— Я и вправду так думаю.
— И он собирается стать христианином, — воодушевленно продолжала Этельфлэд. — Он мне это пообещал. Он хочет стать христианином, правда!
Это меня не удивило. Эрик давно показывал, как его зачаровывает христианство, и я сомневался, что Этельфлэд пришлось долго его уговаривать.
— А как же Этельред? — спросил я.
— Я его ненавижу!
Этельфлэд прошипела это так яростно, что Зигфрид повернулся и уставился на нее. Потом пожал плечами, не понимая, что она сказала, и снова стал смотреть на драку голых.
— Ты потеряешь семью, — предупредил я.
— Я обрету семью, — твердо сказала Этельфлэд. — Мы с Эриком станем семьей.
— И будешь жить среди датчан, которых ненавидишь.
— Ты ведь живешь среди христиан, господин Утред, — ответила она с проблеском былого озорства.
Я улыбнулся.
— Ты уверена? Насчет Эрика?
— Да, — с силой ответила она.
Конечно, то говорила любовь.
Я вздохнул.