Потом наступила темнота.
— Черт бы все побрал! — ругнулся Ингвар.
— Рагнхилль... — забеспокоилась Ингер Йоханне.
— Все в порядке, не тревожься о ней.
— Именно поэтому я ходила к Ивонне Кнутсен, — сообщила Ингер Йоханне в темноту. — Она знает. Это абсолютно точно.
— Да, похоже на то, — подтвердил Ингвар.
Он зажег спичку, и по его лицу замелькали причудливые тени.
— Может быть, поэтому она и не захотела со мной говорить, — сказала Ингер Йоханне. — Может быть, этот ребенок объявился, может быть...
— Слишком много «может быть», — проворчал он. — Подожди минутку, — попросил он и зажег свечу.
Она следила за ним глазами. Несмотря на свои внушительные габариты, он был очень ловок. При ходьбе он топал так тяжело, будто хотел подчеркнуть свою громоздкость. Но в том, как он сидел на корточках перед камином, разрывая на полоски газетную бумагу, потом потянулся за дровами в металлической корзине и, наконец, разжег огонь, чувствовались непринужденность и удивительная для такого массивного тела гибкость.
Бумага вспыхнула мгновенно.
Она осторожно зааплодировала и улыбнулась.
— Я немного сжульничаю на всякий случай, — сказал он, подкладывая в огонь два бруска сухого спирта. — Схожу в подвал за дровами. Электричество в такую погоду могут не сразу наладить. Где фонарик?
Она указала в направлении коридора, и Ингвар вышел.
Огонь уютно трещал и наполнял гостиную желто-красным светом. Ингер Йоханне уже чувствовала тепло у лица. Она еще раз подоткнула одеяло вокруг дочери и поблагодарила Бога за то, что Кристиане находится у Исака. На спинке дивана лежал шерстяной плед, она накрыла им ноги, откинулась и закрыла глаза.
Ингвар должен поговорить с врачом, который присутствовал при родах. Или с акушеркой. Оба будут упирать на врачебную тайну, но в конце концов сдадутся. Так всегда и происходит в подобных делах.
Это займет время, подумала Ингер Йоханне.
Если взрослый отпрыск Фионы Хелле действительно существует, они впервые подойдут близко к чему-то, что похоже на след. След был, конечно, слабым и никуда, вероятно, не вел. Этот ребенок — он или она — будет не первым в истории, которого родили в стыде и усыновили в любви. Вероятно, это теперь хорошо устроенный человек, которому слегка за двадцать, может быть, студент или слесарь, владелец нового «вольво» и отец двух малолетних детей. Зачем бы ему становиться хладнокровным убийцей, решившим отомстить за то, что двадцать лет назад мать отказалась от него?
Но Фиона встретила свою смерть с отрезанным раздвоенным языком.
Ребенок — это и была ее большая ложь.
Вибекке Хайнербак приколотили гвоздями к стене.
Две женщины. Два дела.
Один незаконнорожденный ребенок.
Ингер Йоханне резко выпрямилась. Она почти засыпала, когда перед ней промелькнуло воспоминание и возникло неприятное чувство, как будто улетучивается очень важная мысль. Она прижала Джека к себе и спрятала лицо в его шерсти.
— Можно мы теперь поговорим о чем-нибудь другом? — спросила она, когда Ингвар вернулся с охапкой дров.
Он сложил сосновые дрова в корзину.
— Конечно. — Он поцеловал ее в лоб. — Мы можем говорить, о чем захочешь. Например, о том, что я хочу новую лошадь.
— Я же тысячу раз говорила — никаких новых лошадей.
— Ну, это мы еще посмотрим, — сказал Ингвар, улыбаясь, и пошел на кухню. — Кристиане на моей стороне. Рагнхилль, я уверен, тоже. И Джек. Это четверо против одного.
Ингер Йоханне хотела ответить на его смех, но воспоминание о внезапно испытанном чувстве опасности до сих пор не покинуло ее, и она сказала ему вслед строго: