– Непонятной для Европы страны. Ты сам увидишь, какой страшный враг наползает на тебя с востока. И Турция будет тобой остановлена, а Крым завоеван. Больше я об этом не буду говорить, но я твердо знаю, что это случится.
Дмитрий слушал, не перебивая.
– Теперь о неглавном. Тебе хорошо бы побывать в Угличе, но я боюсь, что не сумеешь. Не до того будет. Я тебе нарисую главную угличскую церковь – церковь Спаса-Преображения. Запомни ее навек. Носи рисунок с собой, пока он в тебя не впечатается насмерть. Это будет одна из проверок. Дальше постарайся войти в Московское посольство Сапеги, особо не засвечиваясь. Как переводчик, как посыльный, как охранник. Сейчас в Москве их человек триста, и все со слугами, с челядью. Побудь среди поляков. Многому научишься. Поляки – это уже европейцы. И с Москвой познакомишься, и с нравами боярскими тоже. Теперь опять о главном…
В последнее время царевич, входя в роль, стал даже командовать Симеоном. Но сейчас время вернулось вспять: Дмитрий слушал доктора как исправный школьник. Он даже встал со скамьи и запоминал все стоя.
– Тебя подменили в Угличе в три года. Но для народа это неинтересно. Ты должен быть неубиенным младенцем, чудом спасшимся в девяносто первом году. Это для масс. А феодалам говори правду. Они умные. И последнее. Мы с Афанасием Нагим считали, что твой путь в Русию, на трон должен идти через Литву. Только через Литву, и только с помощью Литвы. В Литве доберись до Адама Вишневецкого. Хоть он и православный, при нем есть ксендз Франц Помасский. Он о тебе знает. Ему можешь открыться. Он поведет тебя дальше.
Симеон обнял юношу.
– Через час за мной закроют ворота. Дальше уже все, я сам по себе, ты сам по себе. Твой путь – это уже твой путь. Последнее, что я должен сделать, это еще раз рассказать тебе о расстановке сил в Москве. Рассказать тебе о главных врагах и союзниках. Самый опасный для тебя человек, чистое твое проклятье! – Василий Иванович Шуйский. Он собрал весь разум, всю энергию и всю подлость Ярославичевой ветви Рюриковичей…
Последний оставшийся час доктор говорил о расстановке сил, о дружбе и противостоянии боярских родов в Москве. Вдруг Дмитрий остановил его:
– Я больше не могу! Что они там поют? Или хоронят кого? – Он показал на окно внизу церкви. – Нельзя ли их заткнуть?
– Пока нельзя, государь! – с поклоном отвечал Симеон. – Кого-то внизу постригают в монахи.
Двадцать четыре старейших инока Сергиевского монастыря вышли из алтаря с зажженными свечами на паперть навстречу Федору Никитичу Романову.
Оттуда его, накрытого мантиями, ввели в Божий храм для совершения пострига.
Все было торжественно и красиво, как обычно. За исключением того, что руки у постригаемого, в которых он держал ножницы, были в цепях.
Трижды, по обычаю, должен был он подавать ножницы диакону и дважды диакон должен был возвращать ему их с вопросом:
– Не откажешься ли ты от пострига, сын мой?
В этот раз постригаемого не спрашивали. И ножницы специально привезенный из Москвы диакон отбирал у него силой.
А с клироса неслось сладостное пение «Слава в вышних Богу». Под это пение московский диакон спрашивал:
– Претерпишь ли, сын мой, всякую тесноту и скорбь иночества ради царя Небесного?
Федор Никитич молчал. Диакон повторил вопрос:
– Претерпишь ли, сын мой, всякую тесноту и скорбь иночества ради Небесного царствия?
– Только ради целости головы! – сквозь зубы отвечал ему Романов.
Диакон из департамента Семена Никитича Годунова не спорил, он только запоминал слова Федора Никитича. И продолжал:
– Если хочешь инок быти, прежде всего очисти себя от всякия скверны плоти и духа и в искушениях не печалься…
В церкви запели тропарь «Объятия Отчи отверсти мне. Тебя, Господи, с умилением зову, согреших на Небо и пред Тобою».
На Федора Никитича надели хитон, рясу, пояс, мантию, клобук, в связанные руки дали четки и крест с зажженной свечой. Была произнесена последняя молитва:
– Да просветится свет твой перед человеки, да увидят люди твои добрые дела и прославят Отца нашего на небесах!
Федора Никитича нарекли Филаретом и в тот же день в сопровождении двух сторожей и пристава увезли в Антониево-Сийский монастырь.
Московский диакон тоже не стал задерживаться и в легкой потрепанной коляске ввечеру отправился в Москву. Его сопровождал десяток запыленных серых стрельцов. Тех самых, которые доставили Романова в Лавру. Одному ехать было не резон. Время было опасное: под Москвой вовсю куражилась братва из огромной банды Хлопки Косолапа.
Афанасий Нагой был по тем временам неплохим человеком. То есть были тысячи людей гораздо более худших, чем он.