– Я тоже о том слышал, – сказал Повадин. – Не хвалят монастырь. Работы много, а службы еще больше.
– А не понравится, так в Киев уйдем, в Печерский монастырь. Многие старцы там грехи отмаливали. А потом и вовсе в Ерусалим двинемся, ко гробу Господню, – предложил Отрепьев.
– Да ты что? – испугался Варлаам. – На границе ведь заставы. Изловят – в острог посадят. А то и просто прибьют.
– Не прибьют. Наш царь с польским королем договорились на мир на двадцать лет. И все заставы у Литвы сняты.
Энергия Отрепьева пугала монашат и привлекала. Они подчинялись ему, и очень он им не нравился.
– Идем! – сказал Варлаам.
– Идем! – согласился Михаил.
– Значит, завтра отсюда и двигаем! – закончил агитбеседу Отрепьев.
Он отправился в одну сторону, монахи в другую.
– Ты почему хочешь идти? – спросил Повадина Варлаам.
– Тоска! – ответил Михаил. – Тоска меня в Москве ест. Просто в жуть вгоняет. А ты почему?
– Я голода боюсь.
– Так он кончился, – сказал Михаил.
– Кончился! – усмехнулся опытный Варлаам. – Настоящий голод только начинается! Надо уходить!
– Идем!
Вот и второй претендент на московский престол беглый монах Григорий Отрепьев начал свой опасный путь в бессмертие.
– Сядешь на престол – все грехи спишутся!
Ворота Кремля распахнулись, и с диким гиканьем и громким цокотом копыт вылетела в тихий город безумная сотня стрельцов.
Стрельцы были в голубом, из личной охраны Годунова. Все они были при плетках, саблях, а некоторые еще и при луках.
Сотня скакала в сторону Новодевичьего монастыря. Она расчищала кому-то дорогу.
На каждом повороте улицы оставалось двое стрельцов, остальные скакали дальше так, чтобы весь путь просматривался сотней от начала и до конца.
Увидев голубых, люди расходились в разные стороны с улицы или расползались по переулкам.
Стрельцы летели вперед и не смотрели по сторонам. Они хорошо делали свое дело.
…Москва представляла собой страшное зрелище. По всем улицам валялись мертвые иссохшие люди.
Кандальники под присмотром приставов разъезжали по городу и складывали в колымаги изможденных умерших людей.
Трупы вывозили за город, надевали на них белые балахоны и красные матерчатые сапоги и в таком виде зарывали в общих огромных могилах.
Даже привычным кандальникам было жутковато смотреть на трупы, особенно детские. У некоторых людей изо рта торчала трава или кора.
Это уже был не голод, это была гибель всех. Это была Божья кара.
Если кто-то выходил на расчищенную улицу, пытаясь перейти ее, стрельцы кричали:
– Гей! Назад! Дорогу! – и испуганные путники немедленно скрывались.