— А почему ты к ней не пойдешь?
— Если она не хочет меня видеть, я не хочу ей навязываться. Во всяком случае, пока.
— У тебя есть какой-то план?
— Нет. Просто знаю, что меня вечно кидает в разные стороны. Не знаю, что предприму. Не могу предсказать это.
— Единственный стоящий и красивый поступок, который ты совершил, — женитьба на этой девочке.
— Вполне согласен.
— Бьюсь об заклад, что это так.
— Я тоже.
— И как она только вообще согласилась взглянуть на тебя, вот загадка.
— Верно, верно…
— А потом ты позволил этому поганому еврею увести ее.
— Она свободна…
— Свободна! Пустой звук. За целый год ты ни разу не говорил о ней. Будто и думать-то забыл.
— Я не забыл.
— Будь моя воля, спровадил бы всех поганых жидов в Палестину, поганых цветных в те края, откуда они понаехали, а этих мошенников, что твердят нам о государстве всеобщего благосостояния, — в Австралию. Пусть наконец-то поработают. Расчистят саванну — и то будет толк.
— Саванна — все равно что пустыня. Там нечего расчищать.
— Ну тогда пусть умирают от жажды. А всех этих америкашек взять бы и расстрелять.
— Перестань скрипеть креслом, папа. Это нервирует.
— Ты никогда не умел развлечь ее. А женщинам необходимы развлечения.
— Ты развлекал мою мать?
— Не смей говорить со мной о своей матери!
— И все же, ты развлекал ее?
— Нет. Потому что у нас всегда не было этих паршивых денег.
— Развлечения… — сказал Таллис. Он в сердцах оттолкнул свои тетради, и несколько стоявших на краю стола тарелок с грохотом упали на пол. — О дьявольщина!
— Ты смеешь намекать, что я не так, как надо, обращался с твоей матерью?
— Понятия не имею, как ты с ней обращался. Мы были… То есть мне было всего пять лет, когда она исчезла.
— Будь тебе снова пять, я бы тебе показал! Не скажешь, что битье пошло тебе на пользу, но, видит Бог, я им наслаждался.
— Иди в постель, папочка.
— Все эти годы мне было не раздобыть себе женщины. А полакомиться хотелось. Сечь твою задницу было уже кое-что.
— Иди в постель, папочка. Я устал…