Заерзав, Таллис приподнялся было со стула, но крик затих, и он снова сел. Сосредоточиться на работе не удавалась: лившаяся потоком речь Леонарда буквально смывала все мысли.
— Далее, — произнес Леонард. Наклонившись вперед, он ритмично поглаживал фестонно свисающими с подбородка складками кожи по набалдашнику палки, зажатой между коленями. — Далее, что за смысл в этих их разговорах о прогрессе? Если они справляются с чем-то одним, то немедленно упускают другое. Автоматически. У них нет шансов на победу. Теперь они рассуждают о счастье. Но что это такое, счастье? Они даже не знают. Дай им счастье, и они станут хранить в нем уголь. Еще одно. Они все рвутся к переменам, к переменам любой ценой, и они будут рваться к переменам любой ценой, и будут воевать за них до той поры, пока на этом шарике не останутся только высохшие кости, полиэтиленовые мешки и месиво копошащихся пауков. Пауки самые живучие из всех живых существ. А полиэтиленовые мешки неистребимы. Вот каково это местечко — наша любимая планета.
— Шел бы ты лучше спать, папа.
— Конечно, с самого начала все пошло неправильно.
— Проклятие, папа, я же пытаюсь работать!
— Что было у тебя на ужин?
— Жареная фасоль.
— А у меня что было?
— Цыпленок с каким-то гарниром.
— Я хочу есть.
— Поджарь себе тосты.
— Ты мне не сваришь яйцо?
— Нет.
— А где Питер?
— Не знаю.
— Пауки станут пожирать друг друга.
— Да, вероятно. Послушай, папа…
— Так что у них все устроится.
— Уже почти полночь…
— А жить будут в полиэтиленовых мешках.
— Мне нужно подготовить лекцию…
— Ты знаешь, что твоя жена в Англии? — Да.
— Ты к ней пойдешь?
— Нет.
— За какие грехи получил я такого слизняка-сына?
— Суть в том…
— Вот интересно, а ты хоть знаешь, на что похож у тебя рот, когда ты говоришь? Посмотрись как-нибудь в зеркало. Хотя не знаю, хватит ли у тебя сил пережить это.
— Откуда ты знаешь, что она здесь?
— Питер сказал. И сказал, чтобы я тебе не говорил.
— Да уж, вы с Питером умеете хранить тайны.