— Ну да. Что-нибудь поменять. Сделать по-своему.
— Не знаю. Я не пробовала.
Девочка смотрела на него с сомнением, пытаясь решить — шутит он или нет.
— А разве так можно?
— Ты дрожишь, — заметил дядя. — С тобой все в порядке?
— В порядке. Замерз на улице.
— Ты должен быть осторожнее.
— Ничего. Сейчас выпью горячего чая и согреюсь.
— Ты можешь простудиться, и станешь, как мы! — добавила девочка.
— Не стану! Таким, как вы — не стану!
Повисла тишина. Дядя и Аленка уставились на него: она — удивленно, он — настороженно. Глеб опустил глаза, стараясь удержать внутри подступающую ярость.
— А почему ты кричишь?
Глеб взглянул на дядю.
— Пойду на кухню. Отогреюсь.
— Давай.
Уходя, он успел услышать, как Аленка спросила:
— А почему Глеб на меня разозлился?
Он остановился, ожидая, что ответит дядя. Медленно ползли секунды, ладони непроизвольно сжались в кулаки.
— Он не злится. Он просто замерз и устал.
— Нет, злится!
— Посиди немного, милая. Я сейчас приду.
Из комнаты снова донесся его хриплый кашель. Глеб качнулся с пятки на носок и не спеша пошел на кухню.
Через несколько минут там появился дядя.
— Ты чего раскричался-то? Ребенка напугал.
Глеб посмотрел на него поверх чашки и демонстративно надел маску. Он почти с удовольствием наблюдал, как дядя нервничает, как тяжело садится на стул.
— А она вас не пугает?
— Она — моя дочь. Что бы с ней и с нами не случилось, она ей останется. Понятно?
— А чего ж непонятного-то? Все ясно. Но вы бы приглядывали за ней. Не за мной — за ней.
— Я с ней все время. Она просто сидит и играет. И все. Она уже несколько дней из комнаты не выходит.
— Не думаю, что ей это нужно.