— Не сомневаюсь. Но ведь не я же их убила! У меня вообще никакого оружия никогда не было и нет, если, конечно, не считать ножниц для маникюра.
— Ну, хорошо, поставим вопрос иначе. Почему вы явились в контору вашей тети, а не к ней домой, если вы хотели ее просто повидать, как утверждаете?
— Все дело в том, что с вокзала я именно и направилась к ней домой. Экономка мне сказала, что тети нет, и объяснила, как найти контору. Это же за углом, буквально в том же доме. Ну, я и пошла в контору.
— Та-ак. Не слишком ли много хлопот, расходов на поездку и… торопливости, чтобы только «повидать» тетю?
— О, хлопоты меня не смущают. Я легка на подъем, подвижна и терпеть не могу застоя. И, наконец, надо же было когда-то навестить тетю Маргариту. Вот и все.
Баллер не верил ни единому ее слову. Доброе, испытанное чутье подсказывало ему, что Афродита что-то скрывает. И это что-то было так важно, что ради него она мается вот уже который час на допросе.
— Ну так вот, — откинулся он на спинку стула, — рассказывайте кому-нибудь ваши истории, а мне совершенно ясно, что вы должны были иметь очень вескую причину, чтобы вдруг бросить все и сломя голову примчаться в Кельн на часок-другой, а затем умчаться в свой Париж. Есть лишь одно вразумительное объяснение вашему поведению: вы знали, что едете в Кельн, чтобы ликвидировать тетю Маргариту.
— А секретарь? — спросила безучастно Афродита.
— Его вы устранили как нежелательного свидетеля.
— Вы действительно идиот, герр обер, — покачала головой Афродита и даже сочувственно вздохнула.
Гельмут Баллер взлетел со стула:
— Я категорически запрещаю вам!..
— Да ладно, не сердитесь, герр обер. Но ваша логика… она излишне железная.
— Ах, вот как! — Баллер снова уселся. — Что ж, «коллега», соорудите-ка свою собственную версию. Интересно узнать, на что вы способны. — И он всем своим видом выразил язвительное внимание.
— Бог мой, нет у меня никакой версии, — пожала плечами Афродита. — Я хотела повидать свою тетю, и это все. Не могла же я знать, что ее убьют перед моим приходом. Ну, а мне-то зачем было ее убивать? Она ведь ничего дурного мне не сделала. Мы едва были знакомы. Я о ней много слышала, это верно. Ну, что она довольно эксцентричная старушка, что у нее как будто не все дома. Но почему, бога ради, я должна за это ее убивать? Где же тут смысл?!
— В том-то все и дело. Возможно, лично вы против нее ничего не имели. Ну, а как, скажем, насчет политики?
— Вы меня забавляете, инспектор! Право, и чем дальше, тем успешнее. Представьте себе, я политикой не занимаюсь. У меня для нее нет времени, да я и не смыслю в ней ничего.
— Непременно представлю себе, — с готовностью откликнулся Баллер. — Как-нибудь на досуге. Представьте себе, Шмидхен, — повернулся он к спящему с открытыми глазами обермейстеру, который мгновенно очнулся, — перед нами уникум: студентка, не занимающаяся политикой. Сенсация, да и только!
Шмидхен коротко проржал в ответ.
— Пусть будет так, — отвечала Афродита. — Но я больше смыслю в размножении скарабеев, чем во взаимоотношениях членов НАТО.
— Отлично. Поехали дальше. Какую газету вы читаете? Делаете ли выписки из газет и журналов? И какого характера?
— Придется вас опять разочаровать. Я выписываю только журнал по энтомологии.
— Как, вы не читаете газет?
— Крайне редко. Мне, действительно, не хватает времени.
— Состоите в какой-нибудь партии?
— Нет.
— Какой сочувствуете?
— Над этим пока не задумывалась.
— Принимали участие в майских демонстрациях 1968 года?
— Конечно.