Сначала мы заволновались, что пришли в темноте неведомо куда и попали в самое расположение укрепрайона. То ли бежать отсюда, пока нас не обнаружили, то ли спрятаться и переждать здесь… Но мы же не знали, что это за район, охраняется ли он? Замаскировались в кустах и стали тихо наблюдать за дотом. В напряженной выжидательной тишине удивительно долго тянется время. Если там есть люди, то скоро они должны встать и заняться утренним туалетом. Может, кругом полно солдат, но пока они спят, стоит такая тишина?
А что делать, когда все они встанут? Мысли, одна тревожнее другой, лезли в голову. А не лучше ли напасть на спящих, накрыть всех без шума, кто есть в доте? Самим переодеться в их форму и тогда на виду у врага можно выйти в безопасное место. Так и решили. Иначе живыми отсюда не выбраться.
Впятером подползаем к доту с тыльной стороны. Тяжелая железная дверь с внутренней стороны прижата неплотно. Значит, она не взята на запор. Мы с Целиковым с маху толкаем ее ногами и вскакиваем, готовые к схватке. За нами вскочили Шпаков, Мельников, Овчаров. Но дот оказался пустым. Мы стали наблюдать через щели. Через три амбразуры мы охватывали сектор обзора градусов на сто восемьдесят. Что и говорить, дот размещен удобно. Он настолько хорошо вписан в зелень, что рассмотреть его с той стороны, куда смотрят амбразуры, просто трудно. Зато отсюда местность просматривается отлично, склоны противоположного берега совершенно открыты для обстрела. Тут и мы, если засядем, то выкурить нас будет нелегко, хотя и надежды на спасенье никакой.
Прежняя тревога сменилась сожалением, что в доте не оказалось солдат. Нам ох как нужны их показания! Да и велико было искушение переодеться в немецкую форму и, свободно прогуливаясь, рассмотреть все, что нужно разведчикам. Но такие мысли кажутся заманчивыми всегда после того, как опасность минует.
Мы просидели в доте, пока солнце поднялось довольно высоко и стало совершенно очевидно, что оборонительные объекты не охраняются. Но почему они не охраняются? Неужто это ложный или потерявший значение укрепрайон? А может, он заминирован и поэтому оставлен. Но эта версия кажется неприемлемой. Минировать здесь немцы могли, лишь потеряв всякую надежду отстоять неприкосновенность границ рейха. А теперь вся их пропаганда трубит, что границы рейха неприступны…
Убедившись, что вокруг тихо и безлюдно, Шпаков выставил дозоры, а мы, стараясь незаметно передвигаться, решили посмотреть другие объекты. Обследовали несколько «зубов дракона» — это мощные железобетонные надолбы, сваренные из железнодорожных рельсов ежи. Все мощное, прочное и действительно создающее впечатление неприступности. Шпаков начал быстро делать пометки на карте.
— Да, здесь есть над чем поработать, — удивлялась вполголоса Аня, — смотрите, чего понастроили, сволочи. Сколько средств влепили, и все для войны. На то они и фашисты. Будет что сообщить «Центру».
Люди старшего и среднего поколения хорошо помнят, что перед началом второй мировой войны печать нашей страны, лекторы больше увлекались рассказами о том, что представляла из себя далекая линия Зигфрида на германо-французской границе. Описывались ее сооружения, подземные коммуникации. Но почти ничего не говорилось о том, что делается у нас под боком, в Восточной Пруссии. А ведь прусские завоеватели готовили плацдарм для нападения на польские, литовские и русские земли свыше трехсот лет, они понастроили здесь таких укреплений, которые превосходили хваленую линию Зигфрида.
Открытие этой мощной линии укреплений было для нас столь неожиданным, что мы забыли об усталости. Хорошо бы всю ее обследовать и нанести объекты на карту. Пытаться делать это днем было бы, конечно, безумием. Ночью много не увидишь. Надо подойти совсем вплотную, чтобы обнаружить вот такой дот, в котором мы побывали нежданно-негаданно. Из него хорошо были видны через амбразуры два других дота. Они были также укутаны зеленью. Все доты находились на таком расстоянии друг от друга, что могли по одной цели вести перекрестный огонь.
Овраг извивался, прятался за поворотом, и, естественно, нам хотелось узнать, как далеко тянутся оборонительные сооружения. То, что мы попали в пустой дот, не давало нам уверенности, что и другие объекты не охраняются. Очевидно, где-то поблизости есть и казармы, и контрольные посты, и патрули.
Мы с особой осторожностью проскользнули сквозь «зубы дракона», преодолели в самом низком месте проволочные заграждения и примерно тем же путем, которым пришли сюда, отошли от линии укреплений километра на полтора. Рельеф здесь довольно неровный, с возвышенностями и оврагами. Мы выбрали укромное местечко, неприглядное, сырое, но зато малопривлекательное, и решили остановиться здесь на дневку.
Мельников уже потирал руки, и мы ждали, что он произнесет свое неизменное «повеселимся», но он вроде бы что-то вспомнил, осекся и замолчал. Через минуту все стало ясно: его запасы уже кончились, если не считать нескольких сухарей.
— Собрать все продукты в одно место, — распорядился Шпаков.
На разостланной плащ-палатке появилась небольшая горка сухарей и одна банка свиной тушенки, которую бережно, как заряженную бомбу, достал из своего вещмешка Юзик Зварика.
— Иван Иванович, раздели запасы на две части. Одну съедим, другую оставим на НЗ.
— Что тут делить, — недовольно проворчал Мельников, — тут и одному лопать нечего, — но сделал то, что приказал командир.
— Вечером заглянем на хутор, разживемся. У них у каждого должны быть запасы — всю Европу ограбили, — высказал свои предположения Овчаров.
— Далеко еще до вечера. Как день переживем, — ответил на это Шпаков, чего-то недоговаривая.
Утро прошло спокойно, однако около полудня одно событие сильно взволновало нас. Громко разговаривая, приближалась группа детей. Если они натолкнутся на нас — беды не миновать. Испугавшись, они, естественно, убегут домой, поднимут тревогу. Удерживать же их возле себя до наступления вечера — тоже нельзя. Родители бросятся на поиски пропавших.
Не дойдя до нас метров на двадцать, ватага остановилась. Послышался скрип, знакомый с детства каждому. Лесные качели!
— Гоп! Гоп! — восклицали два мальчика, которые первыми взобрались на качели.
— Слезайте — нам пора! — кричали им другие.
Дети, веселясь, гонялись друг за другом. Одна девочка отбежала в сторону и присела за кустиком. Она оказалась почти рядом со Зварикой. Каждую минуту кто-нибудь из них мог увидеть нас. Нужно было что-то предпринимать, чтобы отвлечь внимание детей.
Аня подползла к Шпакову и, улегшись рядом, настойчиво что-то шептала ему на ухо. Но тот отрицательно покачивал головой. После паузы, собравшись с мыслями, Аня вновь убеждала командира в чем-то, и он сдался, согласно кивнул головой. Аня повернулась на спину и расстегнула на себе ремень с пистолетом, сбросила берет, приподнявшись, сняла маскировочную куртку и пальто, которое лишь немножко видно было из-под не по росту длинной ей куртки.
Я наблюдал за ней, все еще не понимая, что это значит.
Достав из кобуры пистолет, Аня расстегнула на груди несколько пуговиц своего темно-синего шерстяного платья и сунула его туда. Стащив сапоги, она с минуту с грустной усмешкой рассматривала ступни своих ног в пропотевших темно-коричневых чулках, с дырами на пальцах и пятках, потом сняла чулки, свернула их в комок и затолкала в голенище. Приятная свежесть обдала обнаженные белые ноги, и она с удовольствием пошевеливала розовыми пальцами.
Мне тоже хотелось снять сапоги, ступить босой ногой на землю. Но сделать это никак нельзя. Каждую секунду нужно быть начеку.
Аня завернула все свои вещи в куртку, перевязала сверток ремнем и подвинула поближе ко мне, подмигнув: возьмешь, мол. Радиостанцию подтянул к себе поближе Шпаков, а вещевой мешок был поручен Мельникову.
Теперь во всем ее облике, одежде ничто не выдавало советскую парашютистку.
Аня пошла в сторону от нас, а затем, как бы неожиданно, заметила детей и подошла к ним.