— Боже мой! — воскликнула Луиза, бледнея. — Мне такое и в голову не приходило! Нет, этого быть не может. После перевязки раненому стало, по-видимому, лучше; осталась только сильная слабость.
— Эти женщины действительно иной раз знают превосходные средства, — пробормотал Чирилло, как бы говоря с самим собою. — В средние века, прежде чем наука пришла к нам из Персии благодаря ученикам Авиценны и из Испании благодаря ученикам Аверроэса, такие знахарки были наперсницами природы, и не будь медицина столь чванливой, она призналась бы, что некоторыми своими самыми ценными открытиями она обязана именно этим женщинам. Но, дорогая Луиза, — продолжал он, снова обращаясь к ней, — существа такого рода дики и ревнивы, и если ваша ворожея узнает, что больного лечит еще кто-то, кроме нее, это может повредить ему. Поэтому постарайтесь удалить ее, чтобы я мог осмотреть раненого наедине.
— Я как раз подумала об этом, друг мой, и хотела вас предупредить, — ответила Луиза. — Теперь, когда вам все известно и когда у вас самого зародились те же опасения, что и у меня, — пойдемте! Вы войдете в соседнюю комнату, я под каким-нибудь предлогом удалю Нанно, и тогда, тогда, дорогой доктор, — сказала Луиза, молитвенно сложив руки, — вы спасете его, правда?
— Спасает, дитя мое, природа, а не наш брат-врач, — отвечал Чирилло. — Мы помогаем ей — только и всего, и я надеюсь, она уже сделала для нашего дорогого раненого все что могла. Однако не будем терять время: в таких случаях быстрая помощь много значит для выздоровления. Надо доверяться природе, но нельзя все предоставлять ей одной.
— Так пойдемте же, — сказала Луиза.
Она пошла впереди, доктор последовал за нею.
Миновали длинную анфиладу комнат, составляющую часть особняка Сан Феличе, потом отворили дверь, ведущую в соседний дом.
— Отлично! — воскликнул Чирилло, отметив эту игру случая, оказавшую столь хорошую службу в таких обстоятельствах. — Это великолепно! Понимаю, понимаю… Он не у вас, он у герцогини Фуско. Есть Провидение, дитя мое!
И Чирилло обратил взгляд к небу, благодаря Провидение, которому медики в общем-то мало доверяют.
— Так вы согласны, что его надо скрывать?.. — сказала Луиза.
Чирилло понял, что она имеет в виду.
— Скрывать от всех, без малейшего исключения, — запомните. Если узнают, что он в этом доме, хоть дом и не ваш, это может страшно скомпрометировать прежде всего вашего мужа.
— Значит, я не ошиблась и хорошо сделала, что ни с кем не поделилась этой тайной! — радостно воскликнула Луиза.
— Да, вы поступили отлично, а чтобы окончательно развеять ваши сомнения, скажу вам одно: если бы этот юноша был опознан и арестован, в опасности оказалась бы не только его жизнь, но и ваша, и жизнь вашего супруга, и моя, да и многих других, куда более ценных, чем моя.
— О, ценнее вас нет никого, друг мой, и никто лучше меня не знает этого. Однако мы у цели, доктор. Позвольте, я войду, а вы подождите.
— Конечно, — отозвался Чирилло, отходя в сторону. Луиза повернула ключ, и дверь отворилась без малейшего скрипа.
Были, по-видимому, приняты все меры к тому, чтобы она отпиралась бесшумно.
К великому удивлению молодой женщины, она застала возле раненого одну только Нину. Держа в руке маленькую губку, девушка по каплям выжимала из нее на грудь больного сок, добытый из трав, которые собрала колдунья.
— Где Нанно? Где Микеле? — спросила Луиза.
— Нанно ушла, синьора. Она говорит, что все идет хорошо и сейчас она здесь не нужна, у нее и других дел много.
— А Микеле?
— Микеле сказал, что после событий минувшей ночи на Старом рынке будет, вероятно, большая сумятица, а так как он один из главарей своего квартала, то непременно хочет быть там.
— Значит, ты осталась одна?
— Совсем одна, синьора.
— Входите, входите, доктор, — сказала Луиза, — никого нет.
Доктор вошел.
Больной лежал на кровати, изголовье которой было прислонено к стене. Грудь его была совсем обнажена, если не считать полотняной повязки, расположенной крест-накрест и уходившей за плечи. Она поддерживала бинты, непосредственно прилегавшие к ране. На рану Нина капала сок, выжатый из трав.
Сальвато лежал неподвижно, сомкнув веки; при появлении Луизы он открыл глаза, и на лице его появилось блаженное выражение, так что следы страданий стали незаметны.
Когда доктор вошел в комнату, раненый сначала посмотрел на него с тревогой. Что за человек? Чей-то отец, вероятно; быть может, муж?
Узнав Чирилло, он с трудом приподнялся, прошептал его имя и протянул ему руку.