— Они сами мне об этом сказали, — ответил Сальвато, — они хотели отнять у меня бумаги, что были при мне.
— А где лежали бумаги?
— В кармане плаща, который мне одолжил Николино.
— И что же с ними сталось?
— Когда я уже терял сознание, мне показалось, что кто-то отнимает их у меня.
— Можно мне осмотреть вашу одежду? Раненый кивнул в ответ, но тут Луиза заметила:
— Если хотите, я подам вам его плащ. Но это бесполезно: карманы пусты. Чирилло взглянул на нее, как бы говоря: «Откуда это вам известно?»
— Мы прежде всего стали искать какие-нибудь документы, которые помогли бы нам опознать раненого, — объяснила Луиза, поняв этот немой вопрос. — Если бы оказалось, что в Неаполе у него есть мать или сестра, я почла бы своим первейшим долгом во что бы то ни стало известить их. Но мы ничего не обнаружили, помнишь, Нина?
— Решительно ничего не обнаружили, синьора.
— А что представляют собою документы, которые в настоящее время находятся в руках ваших врагов? Вы помните их, Сальвато?
— Документ был всего лишь один — письмо генерала
Шампионне, в котором французскому послу предписывалось по возможности поддерживать добрые отношения между Францией и Королевством обеих Сицилии, поскольку генерал еще не готов к войне.
— А говорил ли генерал о патриотах, которые вошли с ним в контакт?
— Говорил: он советовал удержать их от несвоевременных выступлений.
— Называл ли он их имена?
— Нет.
— Вы в этом уверены?
— Уверен.
Раненый устал отвечать на вопросы доктора: он закрыл глаза и побледнел.
Луизе показалось, что он теряет сознание, и она в ужасе вскрикнула.
При этом возгласе больной открыл глаза и на губах его снова появилась улыбка, красноречиво говорившая то ли о благодарности, то ли о любви.
— Не беспокойтесь, синьора, не беспокойтесь, — проговорил он.
— Довольно, — сказал Чирилло, — ни слова больше. Все, что мне надо было узнать, я узнал. Если бы дело касалось только моей жизни, я бы не спрашивал ни о чем и предписал бы вам хранить полнейшее молчание. Но вы знаете, что я не один, и простите меня.
Сальвато взял протянутую доктором руку и крепко пожал ее, доказывая тем самым, что он по-прежнему энергичен.
— А теперь — помолчите и успокойтесь, — сказал Чирилло. — Беда не так велика, как я опасался; могло быть хуже.
— Но как же поступить с генералом? — сказал раненый, нарушая предписание врача. — Ведь должен же он знать о положении дел.
— Не пройдет и трех дней, как генерал получит донесение, которое успокоит его на ваш счет, — ответил Чирилло. — Он узнает, что вы опасно, но не смертельно ранены. Узнает, что вы вне досягаемости неаполитанской полиции, как она ни ловка; узнает, что около вас сиделка, которую вы приняли за ангела небесного, прежде чем убедиться, что это просто сестра милосердия; узнает, наконец, дорогой мой Сальвато, что любой раненый хотел бы оказаться на вашем месте и просил бы у своего врача только одного — чтобы он не вылечил его слишком скоро.
Чирилло подошел к столу, где лежали бумага, перо и чернила, и стал писать, в то время как Сальвато завладел рукою Луизы, которую она, краснея, не отнимала у него.
Написав рецепт, Чирилло отдал его Нине, и та сразу же отправилась за лекарством.
Затем доктор подозвал молодую женщину и сказал ей тихо, чтобы больной не услышал: