От смачного духа сала у Козла засосало в нутре. Глотая слюну, он пошел в следующую комнату. Здесь перед длинными деревянными скамьями на корточках сидели писцы, острыми палочками царапали по дощечкам, покрытым воском. Старший писец, распространяя густой запах чеснока, ругал одного из грамотеев:
– Сиди хоть ночью, а к утру чтобы все было пересчитано! С завтрашним обозом сведения отправлять...
– Да как же я поспею, счетоведущий? – ныл писец, почесывая палочкой заросший затылок. – Ведь сам ты мне сказал, сколько секир приписать сверх истинного счета...
– Не чешись, когда со мной разговариваешь, поганец! Я сказал, сколько штук приписать, значит, и вес должен быть сообразный. Думаешь, в казначействе дурнее тебя сидят?
– Так все равно же благодарственные деньги по штукам, не по весу начисляют. Не станут они с весом сличать...
– Станут не станут, а все должно сходиться. Сам знаешь, блистательный Индибил любит, чтобы сходилось... – Тут старший писец увидел вошедшего Козла. – Что, счет сегодняшнему литью принес?
Они немного поговорили о делах. Старший писец распек старшего плавильщика за большой расход самоцветных камней.
С робостью приблизился Козел к покоям блистательного Индибила. Вначале стража не хотела пускать. Заспорили. Тут из-за двери послышался зычный голос самого Индибила. Велел пустить.
Козел, войдя, почтительно перегнулся пополам. Начальник рудников полулежал на мягкой скамье, задрав круглое лицо к потолку. Раб-искусник горячими щипцами завивал ему бороду. На другой скамье сидел главный над стражей – посмеиваясь, рассказывал начальнику последние тартесские сплетни (видно, ездил в город на побывку).
– Ну, чего тебе? – спросил, наконец, Индибил, скосив глаз на старшего плавильщика.
Козел пожелал начальнику и всей его родне милости богов, после чего перешел к делу. Два дерзких раба сеют смуту в плавильне, они насмехаются над ним, старшим плавильщиком. Только что один из них отказался выполнить его повеление и чуть было не загубил плавку. Он, старший плавильщик, сильно опасается, что оба раба просто не желают заслужить когда-либо прощения и упорствуют в сомнениях...
– Понятно, – прервал его Индибил. – Завтра при разводе покажешь их главному, и он отправит их на голубое серебро. Теперь вот что. Па-чему у тебя самоцветных камней расходуется больше положенного?
– Блистательный, клянусь Бы... клянусь Нетоном, я их добавляю не больше, чем раньше. Если класть меньше, то крепость бронзы...
– Бронза должна быть крепкая, а самоцветы чтоб оставались! Не менее дюжины с каждой плавки. А не то сам угодишь на голубой рудник. Понял? Ну, ступай.
Козел, кланяясь, попятился к двери, но тут Индибил что-то вспомнил:
– Постой-ка, это о каких рабах ты мне говорил?
– Один – грек, рыжий такой, а второй из города, молодой, нахальный... Их недавно сюда перевели...
Индибил досадливо дрыгнул толстенькой ногой.
– Вот что. Голубой рудник от них не убежит. Этот молодой, как бы сказать, у него ветер в голове... Надо его наставлять добрым примером... Ладно, иди. – Индибил вдруг разозлился. – И не лезь ко мне с пустыми разговорами! Ты тоже убирайся! – крикнул он на раба-цирюльника. Сел, поправил пояс, сползший с круглого живота, стал жаловаться на трудную должность: – Другие блистательные живут в свое удовольствие, а я покоя не знаю. Теперь еще с этим, сыночком Павлидия, морока, прислали его на мою голову. Где это видано, чтобы начальник оберегал раба?.. Нет, хватит с меня, уйду я с должности!
Главный над стражей слушал, изображая на лице почтительное внимание, а сам думал: не очень-то ты уйдешь с такой доходной должности... одних самоцветов, должно, десять мешков набил...
Видно, блистательный подметил у главного в глазах нехорошую мысль, еще пуще разъярился, велел главному идти проверять посты.
В тот вечер Козел не вышел из своего закутка играть в камешки. Мрачный, оскорбленный, сидел у себя, строил планы мести. Никак не мог понять, почему блистательный вдруг заступился за строптивого раба.
Тордул тоже был не в духе. И Диомед не пел сегодня песен – худо ему было. Лежал, хрипло дыша, то и дело хватался рукой за грудь, пытаясь подавить кашель.
Горгий подсел к Молчуну.
– Послушай, старик, ты весь в язвах... У меня осталось немного мази. Это египетский бальзам, он хорошо помогает.
Молчун не пошевелился, не переменил позы. Прошло немало времени, прежде чем он ответил:
– Мне уже никакой бальзам не поможет.
Горгий покачал головой.
– За что ты сидишь здесь?
И опять старик долго молчал. А потом глухо сказал: