– Так вот кто бунтарь – Тордул. На чего он, собственно,
хочет? Возвращения порядков, которые были в старину?
– Ну, допустим. А что?
– Да знаете ли, идеализация прошлого более подходит
старикам. Наверное, это чисто возрастное. Представляю себе
старика неандертальца – он обкалывает новый каменный топор
и ворчит: «Разве это кремень, вот раньше кремни были...» А
какой-нибудь наш потомок, дожив до преклонных лет, будет
брюзжать, сидя перед объемным, цветным, стереофоническим,
воспроизводящим запахи телевизором: "Вот раньше, говорят,
передачи были..." Я что хочу сказать: ваш Тордул молод,
ему пристало вперед смотреть, а не назад.
– Но ведь он не мог ничего знать о неотвратимости
исторического прогресса. Тордул мог почерпнуть
представления о справедливости только из прошлого.
– Позвольте, а восстания рабов? Спартак, по-вашему,
тоже оглядывался на прошлое?
– Но Тордул не вожак рабов. Он хочет, в сущности,
дворцового переворота.
– Зря, зря. Парня с таким горячим бунтарским характером
следовало бы поставить во главе восстания, которое...
– Дорогой читатель, очень просим: не торопитесь.
10. НА КОШАЧЬЮ ОХОТУ
– Не нравится мне это, Горгий, – сказал кормчий и сплюнул в грязную воду между судном и причалом. – Томили нас, томили, а теперь – кха! Давай в восточную гавань, выгружай наждак, бери черную бронзу и убирайся в море...
– Что тебе не нравится, Неокл? – рассеянно отозвался Горгий. – Чего хотели, то и получаем.
Они сидели на корме под жарким солнцем Тартесса, полуголые, распаренные. Из-за мешков, сваленных возле мачты, доносились стук костей о палубу, ленивая матросская перебранка.
– Эй, Лепрей, довольно трясти!
– Все равно больше двух шестерок не выкинешь.
– Мое дело. Сколько хочу, столько и трясу.
Покатились кости, раздался взрыв хохота.