- Был бы хлеб, а зубы сыщутся... - рассмеялся Герасим, подмигнув Охиме. - Не сомневайся.
- Ну, спасибо тебе, Охимушка! - низко поклонился Герасим, помолился и стал собираться в Разрядный приказ.
Среди болот, среди дремучих лесов пробирался Игнатий Хвостов к московскому рубежу.
Коня пришлось оставить в одной из литовских деревень. По дорогам скакать на коне стало опасным: чем ближе к границе, тем больше всякой стражи было расставлено королевскими воеводами на путях к Руси.
В литовских деревнях Игнатию оказывали гостеприимство; крестьяне прятали его у себя в хатах, давали ему пищу, провожали его по потаенным лесным тропам. А чтобы не растерзали Игнатия дикие звери, снабдили его пистолью и кинжалом.
Горя желанием скорее вступить на родную землю, Игнатий почти бегом пробирался по лесным тропам. Сердце билось невыразимою тревогой, горячая, мучительная мысль о том, что на родной стороне о нем говорят как об изменнике, терзала его.
Ведь и до Анны дойдет этот слух, тогда что! Да и все другие люди, знавшие его, что скажут теперь? Они проклинают уже его, Игнатия. Они думают, что и впрямь он изменил родине.
Да разве он по своей воле сидел на усадьбе пани Софии? Разве не искал он постоянно удобного случая, чтобы сбежать от нее? Ее доброта к нему, злосчастному пленнику, была прихотью развратной дворянки-помещицы. Разве покидала его хоть на единый час мысль об Анне? Но... пани София окружила его таким надзором, что каждый шаг его был ей известен, и если ему удалось в ту ночь бежать, то только потому, что слуги ее были все в доме, прислуживая на пиру, устроенном ею в честь родственников, да и кони оставались без надзора конюхов, которые спали хмельные.
Игнатий спешил в Москву и не только ради себя, ради своего оправдания. Он узнал от пани Софии, когда она была во хмелю, что король и Замойский тайно принимали у себя послов от крымского хана. Король, хотя и заключил мир с московским царем, но не оставляет мысли подготовить новую войну против русских. А с ханом у него был совет об одновременном нападении на Русь.
- Зачем тебе возвращаться в Москву? - говорила она. - Скоро опять ее сожгут татары. Близкий к Замойскому человек сказал мне о том... У меня тебе будет хорошо. Ты будешь у меня своим человеком. Король наш воинственный, он только и думает о новой войне. Да он уж надоел нам... Мы хотим мира...
Много всего наслушался Игнатий у пани Каменской и теперь спешил обо всем этом рассказать в Посольском приказе, а коли то угодно будет, и государю.
Путь его к рубежу становился с каждым шагом всё опаснее.
Везде попадались ему конные разъезды польских порубежников.
Однажды он едва не попался им в руки. Чтобы ускользнуть от рук польских стражников, он просидел целую неделю в болотистых лесных урочищах. Но он постоянно утешал себя тем, что нет ни радости вечной, ни печали бесконечной!
Никите Годунову велено было царем сдать свою должность стрелецкого начальника воеводе Соломину, бывшему в дальнем отъезде на поимке разбойников. Государь обошелся с Никитою холодно, когда он был на приеме во дворце, и он понял, что на него легла тяжелая государева опала.
Он сидел теперь целые дни дома в глубоком унынии. Одно горе за другим свалилось на его голову. Вот уж истинно: пришла беда - жди другой! С дочерью Анной теперь творится что-то неладное. Не пустил в монастырь. Задурила, плачет целые дни, не ест, не пьет, и сон ее не берет, и дрема не клонит. Кропили святой водой, к колдунье водили - как будто в рассудке помешалась девка. Мать извелась, глядя на нее.
На посад стыдно выйти - все соседи уж знают, что Никита Годунов впал в немилость у царя. Смотрят искоса люди, нехотя здороваются. Хоть в петлю лезь от тоски и позора. В несчастье познаются друзья, и вот оказалось, что их не было и нет. Даже Борис Федорович, и тот покинул его, Никиту. А за что? Да разве мог он знать, каков будет Игнатий? В чужую душу не влезешь, чужая душа - потемки.
Так тяжело, так тяжело на сердце у Никиты, что и богу молиться не тянет. Одеревянел весь. Вот и теперь: из комнаты дочери опять доносятся всхлипывания и причитания. Но стоит ли утешать? Что скажешь ей? Какие слова могут унять ее рыдания?
Никита сидит за столом, опершись головою на руки. Горькая дума бродит в его голове: не согласиться ли и впрямь на пострижение в монахини своей дочери? Воля божья. Против судьбы не пойдешь.
Оделся Никита в новый кафтан, собравшись в Вознесенский девичий монастырь, чтобы поговорить с игуменьей о своей дочери Анне, посоветоваться, послушать, что скажет старица.
Феоктиста Ивановна обеспокоилась, видя это, но не решилась спросить, куда он хочет идти. В последнее время Никита Васильевич стал неузнаваем: раньше он был ровный, спокойный, ласковый, теперь стал раздражительный, крикливый, порывистый, взял в привычку брагу пить неумеренно.
- Полно тебе убиваться, очнись, доченька! Ведь ты и отца-то замучила! Бегает он, себе места не находит... Ему и без того горя хватит... Грешно так-то... - приговаривая, гладила она по голове дочь.
Анна сидела в углу на скамье, закрыв лицо руками.
- Что ж ты молчишь? Или онемела?
Анна продолжала неподвижно сидеть, никак не отзываясь на слова матери.
Феоктиста Ивановна с убитым видом отошла прочь.
VI
Одиннадцатого августа того же 1583 года посол царя Федор Писемский со своими товарищами отбыл из Холмогор на богато оснащенном корабле в Англию.
Государев наказ: во-первых, - договориться с королевой Елизаветой о военном союзе России с Англией; во-вторых, наедине с королевой тайно поведать ей о желании Ивана Васильевича породниться с королевским домом. Невестой своей государь желает племянницу королевы, принцессу Марию Гастингс при условии, если Мария будет иметь качества, необходимые для московской царицы. То рассмотреть должен сам посол. Царь поручил Писемскому взять у принцессы ее "парсуну"* на доске или бумаге и в точности записать для царя: высока ли Мария Гастингс, дородна ли, бела ли, и в каких летах?
_______________