— Вы!.. — сказала она. — Муж мне все рассказал. Если еще раз вы посмеете выражаться матом в присутствии моего ребенка, я сделаю все, чтобы вас насильно освидетельствовал психиатр.
Напротив квартиры сержанта Шнурко было написано:
«Бей ментовскую козлятину».
Марина Ивановна знала, что сержант Шнурко собственноручно сделал эту надпись. Надпись напоминала милиционеру о героическом прошлом.
На третьем этаже Марину Ивановну поджидала Настя, нянечка в детском саду.
— Опять у тебя из-за двери газом несет! — крикнула она. — Взорвать нас решила, террористка скандинавская? Я тебе покажу!
— Нету газа, — прошептала Марина Ивановна.
— Как это нету? Ты нюхай, нюхай своим поганым носом! А даже если и нету? Все равно — было. Хорошо, в тот раз спасатели приехали, газ ликвидировали. А ну как больше не приедут? Ты гляди за квартирой, не то вылетишь с жилплощади, чтобы нормальных людей опасности не подвергать.
Оказавшись дома, Марина Ивановна припала к крану и напилась водицы. После чего пальцы ее сжались, показались слезы, и она оборотилась к заветному уголку.
— Господи Иисусе Христе, — сказала она, — иже еси на небесех…
В квартире темнело. Сверху ребенок Светы играл гамму. За стеной загремели в руках Насти сковороды и кастрюли. Марина Ивановна облокотилась на подоконник. Подоконник был ледяной.
— Слабая я, — сказала Марина Ивановна.
Она потянулась к розетке и включила электрообогреватель. После чего заснула. Все осталось, как было, только на приборе зажглась оранжевая лампочка. И газом не пахло, что бы там ни говорила нянечка Настя…
Прошло несколько минут. Марина Ивановна дремала. Но частичка ее все-таки следила за тем, что происходит вокруг. И вот эта частичка встрепенулась и вспомнила что-то, какую-то маленькую надежду на большие дела, когда всем воздается по заслугам, и каждый окончательно обретет счастье.
И тут — чпок! И все.
…свезли в Центральный парк, свалили кучами и сожгли вместе с парком. А директора Си-Эн-Эн и помощника его схватили, когда они уже в вертолет садились. И прямо возле вертолета переизбрали…
Слышу, мотоцикл затрещал. И — р-раз — по дуге прямо на середину улицы. Я только глянул. И уже на четвереньках стою. Впереди куча мусора была. Я пополз, залег… Заметил или нет? Канадец. Один. Слава богу, один!
Ну, где ты там? Я тебе не Джордж.
Мотоцикл было слышно. А близко, далеко — не понять. Я поднял голову. Ну и вонь от этого мусора! А улица пустая. Все попрятались, конечно. Канадец где-то разъезжает. Похоже, круги выписывает. Вот черт его возьми! Заметил, значит. Угораздило же меня…
Провода хорошо свисают. Почти до самого асфальта. Под током или нет? Если бы под током… Я бы на месте этого канадца взял бы, да и въехал прямо в эти провода. Чтобы никому жизнь не осложнять. Где он, кстати? Почему не слыхать? Уехал, что ли?
Значит, уехал…
Тут как взревет над самым ухом! Ага, конечно, уехал! Дурак он, что ли, уезжать, когда тут человек без автомата за кучей мусора лежит! И за небольшой, оказывается, кучей…
А канадец, кстати, тоже без автомата. Остановился, стоит в пяти шагах. И только я на него свою пукалку навел, слышу, меня по имени зовут. Вот ведь, думаю!
На шлеме у него флажок канадский — кленовый лист и скрещенные кости. Снял шлем и смотрит на меня.
Тут я на него орать стал. И как! Как на того типа из полиции. Только по-русски. Так, чтоб проняло гада. Чтобы совесть в нем проснулась. Чтобы губы он себе закусал до крови. Чтобы башкой об землю в раскаянии расшибся.
Хрен. Не расшибся. Он меня утешать стал.
— Не бойся, — говорит. — Я тебя еще издалека узнал. А ты сразу хлоп носом в эту кучу. Я думал, ты стрелять будешь. Да и потом, вдруг это не ты.
Я говорю:
— Последний ты человек, Генка. Самый что ни на есть подлец. Значит, с канадцами связался. За людьми охотишься. Совести у тебя нет!
Он нахмурился.