Эти два совершенно посторонних человека, по воле судьбы оказавшихся в нелегкой ситуации, старались держаться друг от друга на расстоянии, тщательно избегая любого физического контакта. Теперь же Эйдриен прижалась к спутнику, вздрагивая от рыданий. Льюис повернул Эйдриен к себе и отер с ее щеки слезы, а затем склонился и поцеловал так нежно, как еще никого не целовал. Это прикосновение напоминало целомудренный поцелуй любящего дядюшки. На ее влажных и прохладных, как воздух, губах улавливался привкус манго. Эйдриен чуть отстранилась от Макбрайда и проронила едва уловимое «ох». А затем их губы вновь сомкнулись. Только теперь поцелуй был настоящим. Длился он недолго – наверное, секунд десять – и возвещал о грядущей близости. Прислонившись к машине, влюбленные неловко путались в одежде друг друга, едва удерживаясь в рамках приличия. От окончательного падения в бездну безнравственности их спасла неожиданно появившаяся из дверей одного номера пара. Блондинка с пышной гривой волос, цокая на шпильках, спросила спутника сильным грудным голосом:
– «Тик-так» хочешь?
Эйдриен засмеялась сначала тихо, почти неслышно, а затем робкое хихиканье переросло в настоящий хохот, с которым девушка оказалась не в силах совладать. На заплетающихся от веселья и еле сдерживаемого желания ногах, влюбленные направились в свой номер и, едва закрыв за собой дверь, набросились друг на друга. Эйдриен так и пылала страстью, а что до Льюиса…
Препятствие в виде одежды устранить было нелегко – Макбрайд перестал ощущать, где заканчивается его тело и начинается ее. Пришлось ненадолго разлучиться, чтобы удалить помеху.
– Это ошибка, – страстно поведала Эйдриен и вновь захихикала, исполняя подобие скоростного стриптиза.
– Согласен, – подтвердил Макбрайд, запуская носок в противоположный угол комнаты.
– Нежелательное осложнение, – продолжила она, бросаясь на постель.
– Нам следует обождать, – согласился Льюис, созерцая ее примерно наносекунду. А потом он набросился на нее так, словно завтра никогда не настанет.
После исчезли все запреты. Эйдриен, настолько закрытая, «застегнутая до последней пуговицы», точная и сдержанная, в постели вела себя совершенно бесстрашно. Она не боялась экспериментировать, и когда Макбрайд подумал, что можно и закончить, Эйдриен оперлась на локти и сказала, будто занятие любовью требовало какого-то оправдания:
– Видишь ли, мы здоровые молодые животные. Так что все вполне объяснимо.
– Ах, «животные»? Я сейчас тебе устрою «животных».
– Ой!…
– Ишь, «здоровые», – не унимался он. – Я тебе покажу «здоровых».
– Ты за это заплатишь, – сказала Эйдриен, забралась на Макбрайда и, пригвоздив коленями его локти к постели, склонилась над ним.
Льюис «заплатил».
Позже, заливаясь смехом, Эйдриен заявила, что ей стыдно за то, что она таким вот бесцеремонным образом «изъяла плату».
– Я знаю одно средство от стыда, – сообщил Льюис.
– Попробую угадать…
Средство помогло.
Затем они просто лениво лежали рядом. Макбрайд обнаружил колоду карт в столе, где по идее должна находится «Гидеоновская Библия»[51], и, усевшись на кровати, принялся развлекать возлюбленную карточными фокусами. Льюис мог разбить колоду одной рукой, что со стороны казалось простым делом, пока Эйдриен не попробовала повторить фокус сама: карты разлетелись по всей комнате.
– У тебя есть шляпа?
– Нет, – ответила она и хихикнула. – А что?
– Просто если бы у тебя была шляпа, я бы научил попадать в нее из противоположного угла комнаты.
– А зачем мне это?
– Так можно зарабатывать в баре, кидая карты на спор, если адвокатская практика не заладится.
Перетасовав карты, Макбрайд попросил Эйдриен выбрать карту.
– Любую? – спросила она.
– Я давно заметил за тобой необычайную проницательность. Ты, случайно, не медиум?
– Не-а.
– Ну все равно, выбирай.