Он снова положил руки на клавиатуру, спел:
— «Пахтакор» мертв… а я еще нет.
— Нуты стебок, Владик… Я стебаюсь.
В прихожей мелодично пропел гонг. Маринка сказала:
— Кажется, наша королева пришла… вдвоем открывать побежите, сопернички?
— Я открою, — сказал я.
— …а я-а еще нет, — спел Владик.
Я вышел в прихожую. Снова пропел гонг. С календаря смотрела Пугачева, тренькало пианино… Я открыл дверь…
Самая красивая девочка десятого "а" сказала:
— Привет… я не опоздала?
Она сказала: привет… и у меня забилось сердце. До сентября двухтысячного года оставалось еще больше семи тысяч суток… но тогда я этого не знал. Не мог знать. А если бы мог — не поверил.
— …Итак, дорогие товарищи, — торжественно произнес Владик, — зачем мы сегодня собрались?
— Бухать, — сказал Сашка.
— Ну, Стариков, ты стебок… — сказала Маринка.
— Нет, дорогой товарищ… Сегодня мы собрались, чтобы послушать альбомчик «Стена», написанный группой английских товарищей под руководством Коммунистической партии Советского Союза и Генерального секретаря Центрального Комитета дорогого товарища Леонида Ильича Брежнева лично.
— Бурные, переходящие в овацию аплодисменты, — сказал Сашка. — Весь зал в едином порыве встает. Следует, конечно, добавить, что овация продолжалась несколько минут, но у нас на это времени нет. Потому как мы собрались бухать.
— Правильной дорогой идете, товарищи!
Из динамиков заморской стереосистемы «Филипс» пошла мощная волна звука.
Портвейн «Три семерки» прокатился по пищеводу. Нам было по шестнадцать… мы еще ничего не понимали. Я смотрел в дерзкие глаза на разрумянившемся от портвейна лице. Я погибал.
— Вот когда мы встретимся через год…
— Э-э… через год мы все будем в стройотрядах… штудиусы.
— Э-э, ребята, кстати… следующий год! Он же необычный. Он — олимпийский!
— Ну и что? Этих олимпийских — каждые четыре года. Будет вам и восьмидесятый, и восемьдесят восьмой, и даже двухтысячный.
— Ну… до двухтысячного еще дожить надо.
— А в двухтысячном сколько же нам всем будет?
— Нам будет по тридцать семь.
— Ну ты стебок! По тридцать семь?
Я стебаюсь… сто ко не живут.
— Живут, — сказал Владик. — В двухтысячном году я буду человеком с положением… сделаю нормальную карьеру… все у меня будет.
— Ну ты стебок, — сказал Сашка Маринкиным голосом.