— Я разговаривала во сне?
— Да.
— И звала Игоря? — Она прижалась ко мне крепче. — Я знаю: он бы не стал возражать. Он всегда хотел, чтобы я жила.
— А сейчас ты живешь?
— Ты помог мне в этом. — Она взяла у меня из пальцев сигарету, затянулась и потушила ее в пепельнице. — Пойдем.
Я поднялся.
Она вдруг отстранилась:
— Знаешь, ведь я видела его. Неделю, наверное, назад.
— Кого? — Мне почему-то показалось, что сейчас Полина расскажет о том, как к ней являлся покойный муж.
— Ну того, топтуна. Не Понкратова, а… Как его?
— Сметанина? — спросил я, не веря своим ушам.
— Именно — Сметанина.
Я отстранился, усадил Полину на тот самый табурет, где только что сидел сам, придвинул себе второй. Сел напротив.
— Подожди, — заговорил я, старательно подбирая слова. — Ты ничего не путаешь?
— Нет. Мы столкнулись с ним здесь недалеко. На Театральной площади. Он куда-то бежал, едва не сбил меня с ног.
— Ты уверена?
— Да, а почему ты спрашиваешь?
— Потому, что Юра Сметанин сгорел в собственной квартире пятого февраля.
Почти месяц назад.
— Не может быть! Это был он. Я точно знаю!
— Спокойно, Князь. Как призывал один знаменитый персонаж? Спокойствие, только спокойствие. — Зудинцев терпеливо наблюдал за моими метаниями по кабинету.
Утро, стену на другой стороне двора, напротив окон нашего кабинета, щедро освещало нежаркое мартовское солнце. — Повтори еще раз, что тебе вдова Ратнера сказала.
— Что примерно неделю назад она видела Сметанина, да? Живого и здорового, понимаешь?
— Допустим. Ты звонил в квартиру Кости Пирогова?
— Конечно. Раз сто! Никто не берет трубку.
— А этой, как ее… Тете…
— Антонине Константиновне?
— Ты ей звонил?
— Нет.
— Ты даже лучше не звони — съезди.