ПСС. Том 60. Письма, 1856-1862 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

⁴ Толстой ездил объясняться по поводу песни «Как четвертого числа» не с начальником штаба, как сказано в письме, а с помощником начальника, которым в то время был Алексей Абрамович Якимах (см. Дневник, т. 47, стр. 98 и 368).

⁵ Павел Дмитриевич Шипулинский (1808—1872) — петербургский врач. В 1848—1864 гг. был ординарным профессором терапевтической клиники Медико-хирургической академии. Шипулинский постоянно лечил Некрасова, через которого и обратился к нему Толстой.

36. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Ноября 12—13. Петербург.

Чувствую, что я глуп, но не могу удержаться, милая барышня, и, не получив все-таки от вас ни строчки, опять пишу вам. Теперь уж за 12 часов ночи, и вы сами знаете, как это время располагает к нежности и, следовательно, глупости. — Напишу вам о будущем образе жизни Храповицких, ежели суждено им жить на свете. — Образ жизни мущины и женщины зависит 1) от их наклонностей, а 2) от их средств. Разберем и то и другое. Храповицкой, человек морально старый, в молодости делавший много глупостей, за которые поплатился счастьем лучших годов жизни, и теперь нашедший себе дорогу и призвание — литературу, — в душе презирает свет, обожает тихую, семейную, нравственную жизнь и ничего в мире не боится так, как жизни рассеянной, светской, в которой пропадают1 все хорошие, честные, чистые мысли и чувства, и в которой делаешься рабом светских условий и кредиторов. — Он уж поплатился за это заблуждение лучшими годами своей жизни, так это убеждение в нем не фраза, а убеждение, выстраданное жизнью. Милая Г-жа Дембицкая2 еще ничего этого не испытала, для нее счастье: бал, голые плечи, карета, брильянты, знакомства с Камергерами, Генерал-Адъютантами и т. д. Но так случилось, что Х[раповицкий] и Д[ембицка]я как будто бы любят друг друга (я, может быть, лгу перед самим собой, но опять в эту минуту я вас страшно люблю). — Итак эти люди с противуположными наклонностями будто бы полюбили друг друга. Как же им надо устроиться, чтобы жить вместе? Во-первых, они должны делать уступки друг другу; во-вторых, тот должен делать больше уступок, чьи наклонности менее нравственны. Я бы готов был жить всю свою жизнь в деревне. У меня бы было 3 занятия: любовь к Д[ембицкой] и заботы о ее счастии, литература и хозяйство — так, как я его понимаю, т. е. исполнение долга в отношении людей, вверенных мне. При этом одно нехорошо — я бы невольно отстал от века, а это грех. — Г-жа Д[ембицкая] мечтает о том, чтоб жить в Петербурге, ездить на 30 балов в зиму, принимать у себя хороших приятелей и кататься по Невскому в своей карете. Середина между этими двумя требования[ми] есть жизнь 5 месяцев в Петербурге, без балов, без кареты, без необыкновенных туалетов с гипюрами и point d’Alençon3 и совершенно без света, и 7 мес[яцев] в деревне. У Храп[овицкого] есть 2000 сер. дохода с именья (т. е. ежели он не будет тянуть последнее, как делают все, с несчастных мужиков, как делают все), есть у него еще около 1,000 р. сер. за свои литературные труды в год (но это неверно — он может поглупеть или быть несчастлив и не напишет ничего). У Г-жи Д[ембицкой] есть какой-то запутанный вексель в 20,000, с кот[орого], ежели бы она получила его, она бы имела процентов 800 р. — итого, при самых выгодных условиях, 3,800 р. — Знаете ли вы, что это такое 3,800 р. в Петербурге? Для того, чтобы с этими деньгами прожить 5 мес[яцев] в Пет[ербурге], надо жить в 5-м этаже, иметь 4 комнаты, иметь не повара, а кухарку, не сметь думать о том, чтобы иметь карету и попелиновое платье с point Alençon, или голубую шляпку, потому что такая шляпка jurera4 со всей остальной обстановкой. — Можно с этими средствами жить в Туле или Москве, и даже изредка блеснуть перед Лазаревичами,5 но за это merci. Можно тоже и в Петербурге жить в 3-м этаже, иметь карету и point Alençon и прятаться от кредиторов, портных и магазинщиков, и писать в деревню, что всё, что я приказал для облегчения мужиков, — это вздор, а тяни с них последнее, и потом самим ехать в деревню и с стыдом сидеть там годы, злясь друг на друга, и за это — merci. Я испытал это. — Есть другого рода жизнь на 5 этаже (бедно, но честно), где всё, что можно употребить на роскошь, употребляется на роскошь домашнюю, на отделку этой квартирки на 5 этаже, на повара, на кухню, на вино, чтоб друзьям радостно было придти на этот 5 этаж, на книги, ноты, картины, концерты, квартеты дома, а не на роскошь внешнюю для удивления Лазарев[ичей], холопей и болванов (12 Nоября). Прощайте, ложусь спать, жму вашу милую руку и слишком, слишком много думая о вас. Завтра буду продолжать. Теперь же буду писать в желтую книжечку и опять о вас6. Я дурак.

13 Nоября. Буду продолжать это письмо в другой раз, получив от вас; а теперь как-то это не занимает, и в голове другое. — Последний раз пишу вам. Что с вами? Больны вы? или вам снова совестно отчего-нибудь передо мной, или вы стыдитесь за те отношения, которые установились между нами? Но что бы то ни было, напишите строчку. Сначала я нежничал, потом злился, теперь чувствую, что становлюсь уже равнодушен, и слава Богу. Какой-то инстинкт давно говорит мне, что кроме вашего и моего несчастия, ничего из этого не выйдет. Лучше остановиться во время. Посылаю вам программу о вступлении в приготов[ительный] класс Правоведения.7 Там всё есть. Когда будете подавать в Мае прошение, напишите в нем, что документы, посланные мной тогда-то, уже находятся в Совете Правоведения. Заметьте, что Николиньке нужно для поступления выучиться читать и писать по-немецки, чего он, кажется, не знает. Поручительство даст тот, кто его повезет. — Когда я люблю вас, мне часто хочется приехать к вам и сказать вам всё, что чувствую; но в такие минуты, как теперь, когда я злюсь на вас и чувствую себя совершенно равнодушным, мне еще больше хочется видеть вас и высказать вам всё, что накипело, и доказать вам, что мы никогда не можем понимать и поэтому любить друг друга, и что в этом никто не виноват, кроме Бога и нас, ежели мы будем обманывать себя и друг друга. —

Во всяком случае, ради истинного Бога, памятью вашего отца и всего, что для вас есть священного, умоляю вас, будьте искренны со мной, совершенно искренны, не позволяйте себе увлекаться. —

Прощайте, дай вам Бог всего хорошего.

Ваш Гр. Л. Толстой.

Впервые полностью опубликовано в Б. I, 3, стр. 336—340. См. записи в Дневнике Толстого под 12 ноября (т. 47, стр. 100).

1 В автографе: пропадает

² Дембицкой Толстой называл В. В. Арсеньеву, изображая в письмах историю их отношений.

³ Кружева из французского города того же названия.

⁴ [не будет гармонировать]

⁵ О Лазаревичах см. прим. 3 к п. № 34.

⁶ В Записной книжке Толстого 1856 г. после записи от 25 октября идет сразу 18 ноября, но следует принять во внимание, что часть записей сделана без дат; к тому же часть записи от 18 ноября написана не в Ясной Поляне, а позже. Запись о В. В. Арсеньевой см. в т. 47, стр. 199.

⁷ Императорское училище правоведения — привилегированное закрытое учебное заведение, учрежденное в 1835 г. (см. прим. 16 к п. № 32).

37. В. В. Арсеньевой и Ж. Вергани.

1856 г. Ноября 17. Петербург.

17 Nоября.

Я не лгал в последнем письме говоря, что чувствую себя совершенно к Вам равнодушным. Т. е. равнодушным совсем я не был, а думал реже и когда думал, то думал со злобой, что именно и доказывало, что я не был равнодушен. И во всем виновата отвратительная почта! Я нынче получил ваши оба письма,¹ оба письма милые, добрые, честные, в которых многое меня сильно душевно порадовало и кой-что не понравилось, о чем я и говорить не стану. Простите меня за мое последнее и предпоследнее письма; они оба писаны² под влиянием глупого чувства, от которого во мне теперь осталось только воспоминание. Они выражены с злостью, но от содержания их я не отрекаюсь. Я теперь совершенно спокойно и благоразумно смотрю на вас (не сердитесь за это) и все-таки вижу в вас очень и очень хорошую барышню, с которой я бы был счастлив, ежели бы мог быть другом. — Мне кажется иногда, что уже и теперь я имею право назвать вас милый друг Валеринька (как вам подписала Женичька),³ но ежели это неправда, ведь это грех и бесчестно. — Ежели я скажу, что эта соната хороша, а потом скажу, что она гадкая, от этого никому никакой беды не будет; но ежели я скажу вам, что вы мне друг, и это неправда, а вы поверите этому, то ведь вам нехорошо будет, и мне тоже будет нехорошо, ежели я буду верить вашим словам, которым вы цену и значенье которых вы сами не знаете. —

Но будет об этом, скажу вам, что меня особенно заняло в ваших письмах. Ваши письма очень, очень мне были радостны, повторяю вам, и они были такие, какие я ожидал — прямые, честные; продолжайте так, не бойтесь самым нелепым образом выразить мне мысль, которая придет вам. Всё, что вы скажете, я растолкую себе гораздо лучше, чем то, про что вы промолчите. Вы знаете мой характер сомнения во всём, который не есть следствие характера, но известной степени развития. Знаете, что ничто не дается даром. Ежели я понимаю больше вещей, чем Гимбут,4 то зато уж я не имею той свежести чувства, как он. У меня невольно во всякой вещи существуют pour et contre.5 Я во всём в мире сомневаюсь, исключая в том, что добро — добро, и этим одним меня можно держать на веревочке. Ежели бы Иисус Христос меня жарил на огне, я бы богохульствовал, может быть, но никогда бы не посмел сказать, что И[исус] Х[ристос] нехорош. Нравственное добро, т. е. любовь к ближнему, поэзия, красота, что всё одно и то же — одно, в чем я никогда не сомневаюсь и перед чем я преклоняюсь всегда, хотя почти никогда не пратикирую. И я к вам имею влеченье, потому что мне кажется, что вы можете быть добры, как я понимаю это слово. Но вам скучна эта философия. Напрасно вы сердитесь на тетиньку.6 Это доказывает, что вы молоды и неопытны и не можете быть беспристрастны. Ее сухость к вам меня тронула. Я вам говорил не раз, что она вас любит и спит и видит, чтобы назвать вас своей племянницей. Но перед отъездом я ей говорил, какие наши отношения — чисто дружеские, ничем не связанные, и что я еду, чтобы испытать себя. Она сердилась, зачем я еду в Петер[бург], а не в Церковь, и говорила: encore des épreuves.7 Но она любит и меня и вас, и ей больно бы было, чтобы я поступил бесчестно по ее понятиям, в отношении вас, т. е. monter la tête a une jeune personne,8 и больно, что вас это заставит страдать; вследствие этого она, не надеясь на мое постоянство, хочет вам сделать менее чувствительным удар, по ее понятиям, который вас ожидает. — Она душка! надо только вникнуть в ее простодушные и милые расчеты с самой собой, которые она всю свою жизнь делает на основании любви и самоотвержения. Она прелесть. А вы восторгаетесь Наташей.9 Наташа добрая, но пустая голова, немножко подленькая натурка и без правил, с которой вы можете находить удовольствие только потому, что она льстит вашему чувству, но которой contact я бы не желал вам. — Занятия ваши радуют меня, но мало, ей Богу мало, вечера пропадают, принуждайте себя................. точки означают разные нежные имена, которые я даю вам мысленно, умоляя вас больше работать. Вы мельком говорите в одном месте, что вы читали с наслаждением. Что с наслаждением? и как понимали? Это мне ужасно интересно. На середной бал,10 однако, вам бы не мешало поехать. Вам самим должно быть интересно испытать себя. Сделайте это, г.......,11 и напишите искренно ваши впечатления. Я почти не испытывал себя, т. е. никого не видал женщин, нигде не был и la main sur la consciens,12 могу сказать, что в эти 3 недели ни одна женщина не обратила моего внимания нисколько. Зато вашей главной соперницей — литературой — во всё это время я занимался много и с удовольствием. Написал маленький рассказ в Библиотеку13 и готовлю другой в О[течественные] З[аписки]. У меня хорошенькая, тихая квартерка, стоят фортепьяно, и наши перья с И[ваном] И[вановичем]14 скрыпят от утра до вечера. Хотел я вам продолжать письмо о образе жизни Храп[овицких], но мне пришло в голову — продолжайте вы: как, где, что они должны делать, а я все-таки напишу свое мнение. Г......., не бойтесь говорить свое мнение. Ежели вы ошибаетесь, то мило, как честная, любящая натура. Портрет15, боюсь, не скоро придет из Москвы, но целую ручки за него у тех, кому я обязан. Свою рожу изображу и пошлю завтра16. Прощайте, Христос с вами . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Женичку обнимаю, ежели она позволяет сделать это мысленно, а на ее иероглифы, которые я в одну минуту разобрал по слову Valérie, которое мне несколько знакомо, я отвечаю: Ah, si je pouvais croire!!!!!!!17

Здоровье мое хорошо.

Адрес: на углу б. Мещанской и Вознесенской, д[ом] Блуме. —

Chère et délicieuse, triple délicieuse M-lle Vergani, écrivez mois encore sur le sujet qui m’intéresse: la santé, la disposition d’esprit de M-lle D. et surtout les hyérogliphes, c’a fait tant de bien à M-r Chrap. d’autant plus que ce M-r s’imagine que vous avez un peu d’affection pour lui et que vous connaissez à fond M-lle D. Chrap. vous assure de sa véritable et sincère affection.¹⁸

Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 340—343.

¹ Эти письма В. В. Арсеньевой неизвестны.

2 В автографе ошибочно: писано.

³ Евгения Владимировна Арсеньева.

⁴ Карл Федорович Гимбут.