— Да, я хочу сказать, что товарищ Хайдаркул хорошо знает меня, мой характер… Если мы найдем общий язык, я с радостью буду ему подчиняться. Но если каждый мой поступок, мои предложения вызовут несогласие с его стороны, то я предупреждаю в вашем присутствии, товарищ Акчурин, что вряд ли смогу сдержаться…
Низамиддин рывком поднял руку и заговорил наставительно:
— Это не дело. Мы ведь здесь не делим наследство вашего отца. При чем тут ваш характер?! Вам придется работать вместе, один раз вы его убедите, как лучше действовать в том или ином случае, другой раз он вас убедит… Но если вы будете все время препираться, то это только на руку нашим врагам, они улучат момент, нападут внезапно и принесут немалый вред. Поэтому знайте, что с сегодняшнего дня у вас есть опытный помощник в деле воспитания ваших воинов, их политического просвещения… А это сейчас очень важно.
— Как смотрят на это командиры? — спросил Акчурин.
— Да, говорите! — оживился Асад, обращаясь к сидящим ближе к двери Наиму, Шакиру, Орзукулу, Ахмеду.
Первым откликнулся Орзукул:
— Да что сказать, правительству видней, оно поступает мудро. Мы довольны.
— Если наш хозяин согласен, то и мы полностью согласны, — сказал Наим.
— Вот и хорошо! Значит, разговор окончен, — сказал Акчурин. — Итак, с этого дня товарищ Хайдаркул приступает у вас к работе в качестве комиссара. Отведите ему рабочее место, создайте благоприятные бытовые условия. Обо всем сообщим в Центральный Комитет. Если в чем будет нужда, обеспечим всем необходимым. Мы не сомневаемся, что в скором времени будут изжиты все недостатки и ваше дисциплинированное войско вольется в ряды доблестной Красной Армии.
Совещание кончилось. Командиры ушли. Приехавшие из города стали обсуждать вместе с Асадом Махсумом и его приближенными ближайшие дела и задачи.
Глава 11
Прошла зима, кончилась лютая стужа. На смену ей явилась красавица весна и стала владычицей земли, неся тепло и радость. Это была первая весна в свободной Бухаре. Впервые видела она свободных дехкан, трудящихся на своей земле, обильно орошенной водой канала, принадлежащей ныне равно всем. Увидела она и закрытые двери опустевшей подземной тюрьмы, где еще так недавно томились ни в чем не повинные люди, подвергавшиеся жестоким пыткам. Регистан стал местом народных гуляний.
Снега в тот год выпало мало; потому-то при сильном и стойком морозе долго-долго держались обледенелые кучки снега, ставшего грязно-серым от пыли. Но весна растопила их.
По вечерам нередко сгущались темные дождевые тучи, часто-часто сверкала молния, гремел гром, первые крупные капли дождя предвещали ливень. Разразившись, он быстро проходил, ласковый, приятный ветерок разгонял остатки туч, зажигались звезды. По утрам они исчезали с первым золотым лучом солнца. В чистом, омытом дождем лазурном небе затевали веселую игру ласточки.
Улицы Бухары оглашались призывными возгласами продавцов сума-лака. «Аромат весны — сумалак, хорош для еды — сумалак, на завтрак вам — сумалак…»
На улицах полно ребят, играющих в чижика, в пятнашки… А иные уже купаются в хаузе.
Весна и в доме Фирузы. Она родила красивую девочку, названную Гульбахор. Это имя дала ей Оймулло Танбур. Счастью Фирузы и Асо не было границ, они просто дрожали над ребенком. Сорок дней после родов Фируза, как и полагалось, не выходила из дому. Когда кончился этот срок, она пошла в баню, вымылась с наслаждением. Вечером того же дня она и Асо долго обдумывали, во что обойдется им прием гостей, который решили устроить по случаю рождения ребенка. Гульбахор спала, а они тихо беседовали. Как ни судили, как ни рядили, все равно получалось, что, заложи они и душу, и тело, и все свое достояние, им не по средствам устроить большой пир.
— А кому это нужно? — сказала разумная Фируза. — Сейчас трудное положение, все дорого, у нас нет запасов… Зачем залезать в долги? Пригласим самых близких друзей, угощение будет скромное… А придет время, появится возможность, мы снова соберем гостей, уже побольше, и прием устроим побогаче.
На этом и порешили. На балахане в день встречи друзей собрались мужчины — Хайдаркул, Сайд Пахлаван, Карим и еще несколько приятелей Асо. На женской половине дома были учительницы женского клуба, ближайшие соседки, подруги Фирузы и, конечно, Оймулло Танбур, это женское общество.
— Гульбахор очень ревнива, — говорила она, держа на руках запеленатую девочку. — Она ревнует отца к матери, требует, чтобы и он возился с ней… Потому и в люльку не пожелала лечь, подняла крик: «Бросьте все, только на меня глядите! Я приказываю, а не послушаетесь, вам же будет хуже!»
— Да, — подхватила Фируза, — из-за этой крикуньи я забросила все дела в клубе. Ну скажите, — обратилась она к учительницам, — как там, все в порядке?
— Слава богу, — откликнулась одна из учительниц, — ваша заместительница хорошо работает, старается… Приехала еще одна, из Турции… Как звать-то ее… Ах да, Хусниддинова… Она учит девушек вышивать, убирать… Только очень плохо говорит, язык у нее заплетается… Оймулло даже стишок о ней написала, не читала еще вам?
— Нет!
Фируза удивленно смотрела на нее.
— Времени не было, — улыбнулась Оймулло. — Ее речь тяжела, неуклюжа… турецкий язык трудный. А она смеется над нашим, говорит, что мы вообще без языка, раз не знаем тюркского. Меня это задело, и я написала стихи. Они еще не закончены, если найду время, напишу еще две-три строфы…
— Интересно, — живо сказала Фируза, — завтра же пойду познакомлюсь с ней.
— Ее муж Сайд Ахрори, — сказала одна из учительниц, — редактор газеты, вот она и важничает.
— Да она и сама важная особа, не только муж ее, — сказала другая. Так вели беседу женщины, а тем временем на балахане все слушали
рассказ Карима.
— Врачи и не надеялись меня спасти… Мне это после рассказали… «Этот юноша не поправится, увы, и кончит свои дни в больнице…» Я этих разговоров не слышал, а сам себе говорил: «Ладно, вылечусь, все будет хорошо!» И вот, на мое счастье, явился новый врач, пожилой, многоопытный… Осмотрел он меня внимательно, выслушал, улыбнулся и говорит: «Поздравляю». Я от одних этих слов сразу ожил. Неужели правда? Неужели вернусь в Бухару, увижу друзей?