– Помните, неделю или что-то вроде этого назад вы узнали, как точно распределяются акции между Стрэттонами, о чем они раньше вам не говорили?
Он бросил на меня быстрый взгляд, на миг почувствовав себя не в своей тарелке.
– Да, – начал он медленно. – Вы заметили.
– Это Форсайт сказал вам?
– Какое это имеет значение?
– Форсайт?
– В общем, да. Почему вы подумали, что это он?
– Ему не нравится, как относятся к нему в семье, что ему не доверяют. В то же время он сознает, что вполне заслужил такое отношение. Они думают, что держат его на крючке, но могут перегнуть палку.
– И тогда он не выдержит, и тайны Стрэттонов хлынут рекой.
– Очень вероятно.
Роджер кивнул:
– Он рассказал мне в момент озлобленности против них, а потом пошел на попятную – мол, это только его догадки. Умом он не блещет.
– Очень жаль.
– Я его не люблю, не доверяю ему и совершенно не представляю, что он такое натворил. Когда Стрэттоны что-то скрывают, то делают это надежно.
Мы вышли из большого шатра и увидели у входа фургон и легковую машину. На фургоне было написано белыми буквами «Садовый центр Стрэттона». Из легкового автомобиля вылез Айвэн.
Он встал подбоченясь, закинув голову назад и с изумлением разглядывал переливающиеся на солнце флаги. Я ожидал, что он будет недоволен, забыв о его непосредственности.
Он посмотрел на Роджера, и в глазах у него заиграла улыбка.
– Полковник, – сказал он, – до чего же красиво! – Он перевел взгляд сначала на мою трость, потом на мое лицо. – Вы бы не возражали, – замялся он, – если бы я немного передумал?
– То есть как?
– Ну, в общем, – проговорил он, – я полагаю, Кит, знаете ли, не прав в отношении вас. – Он смущенно отвернулся к шоферу и велел ему выйти из машины и открыть заднюю дверцу фургона. – Прошлой ночью мы с Долли – это моя жена – поговорили, – продолжил он, – и подумали, что тут какое-то недоразумение. Если вы намеревались шантажировать нашу семью, то зачем вам было помогать нам добыть этот шатер? И потом, знаете ли, вы выглядите совсем неплохим человеком, а Ханна всю жизнь не может успокоиться по поводу своей матери – вашей матери. Поэтому мы решили, что я, знаете ли, мог бы извиниться, – при случае.
– Спасибо, – ответил я.
От сознания, что задача выполнена, он весь расцвел. Его люди открыли дверцы фургона, и перед нашими глазами засияли яркими красками цветы, и каких только там не было цветов. Целая армия цветов в горшках.
– Великолепно! – искренне восхитился Роджер.
– Видите ли, – довольно произнес Айвэн, – когда я увидел вчера большой шатер, я понял, почему вы попросили у меня растения, и сегодня утром сам поехал в Центр и велел управляющему загрузить не просто зелень, а цветы. Много цветов. Знаете, это все, что я могу сделать.
– Чудесные цветы, – заверил я его.
Он засиял, грузный пятидесятилетний мужчина, не отличающийся ни привлекательной внешностью, ни красивыми поступками, но в душе простодушный. Он и раньше не был по-настоящему врагом, а любого Стрэттона, придерживавшегося нейтралитета, можно было, по моему разумению, считать благословением Господним.
Под руководством довольного Айвэна мои ребята со всем их детским энтузиазмом таскали и расставляли цветы. Я подумал, что когда понадобится забирать их после скачек, то детей тут не будет, но Айвэн отвалил им всем от своих щедрот по фунту, и, кто его знает, мальчики могли и вернуться, чтобы позаботиться о горшках с цветами.
– Вы совершенно не должны давать нам деньги, – честно признался ему Кристофер, запихивая монету в карман, – но большое вам спасибо.
– Форсайт, – с грустью в голосе сказал мне Айвэн, – был очень милым мальчишкой, когда был маленьким.
Я наблюдал за Тоби, который с трудом тащил большой горшок с гиацинтами. Чего бы я только не дал, думал я, только бы мой трудный малыш вырос в достойного уравновешенного мужчину, но к этому он может прийти только сам. Он сделает свой собственный выбор, как сделал Форсайт, как делают все.