– Ничего серьезного, – успокоил я его. – Я тебе расскажу.
– Как Аманда? – задал он вопрос, показывая дорогу в гостиную. – Вы все еще вместе?
– Да.
– Я никогда не думал, что вы уживетесь, – откровенно признался он. – А как мальчишки? Трое, кажется?
– Теперь у нас шестеро.
– Шестеро! Ты никогда ничего не делал наполовину.
Я познакомился с его женой, занятой хлопотами по отъезду и двумя детьми, взбудораженными предстоящей встречей с Микки Маусом. Сидя в его захламленной гостиной, где, по-видимому, проходила основная жизнь семьи, я рассказал ему о настоящем и будущем Стрэттон-Парка. И довольно подробно.
Мы пили пиво. Он признался, что ему так и не удалось ничего такого вспомнить о Ярроу, если не считать того, что он принадлежал к избранной элите, предназначенной для бессмертия.
– А потом… что произошло? – спросил он. – Слухи. Чего-то там заминали. Это нас лично не касалось, нам было не до этого, мы были заняты своей работой. Я помню только его имя. Если бы его звали Том Джонсон или как-нибудь еще, я бы все равно забыл.
Я кивнул. У меня было такое же чувство. Я спросил, могу ли посмотреть его дневники.
– Я все-таки нашел их для тебя, – сказал он. – Они были в ящике в чулане. Ты серьезно думаешь, я записал там что-то о Уилсоне Ярроу?
– Надеюсь, записал, ты записывал почти все.
Он улыбнулся.
– Пустое занятие, я думал, что жизнь будет идти и идти, и я все позабуду, если не буду все записывать.
– Возможно, ты не ошибался. Он покачал головой.
– Запоминается все равно только прекрасное или, наоборот, отвратительное. Остальное не имеет значения.
– Мои дневники – финансовые отчеты, – сказал я. – Я смотрю в старые записи и вспоминаю, что я делал и когда.
– Все продолжаешь лечить развалины?
– Ага.
– Я бы не смог.
– А я не смог бы работать в конторе. Я пробовал.
Мы сокрушенно улыбнулись друг другу, такие разные старые друзья, ни в чем не схожие, если не считать знаний.
– Я захватил с собой конверт, – сказал я. – Пока я читаю дневники, посмотри, как, по мысли Ярроу, следует строить трибуны для ипподрома. Скажешь, что ты думаешь.
– Ладно.
Идея моя была разумной, но осуществить ее было очень трудно. Я с ужасом посмотрел на Картерета, когда он притащил дневники и вывалил передо мной. Там было штук двадцать больших, сшитых металлической спиралью тетрадей, восемь дюймов на десять с половиной, буквально тысячи страниц, заполненных его аккуратным, но неразборчивым почерком. Для того чтобы прочитать их, понадобятся дни, а не жалкие полчаса.
– Я не представлял себе, – промямлил я. – Я не помнил…
– Я же сказал тебе, что ты не знаешь, чего просишь.
– А ты не мог бы… Я хочу сказать, ты бы не дал их мне?
– Ты хочешь сказать, с собой?
– Я верну.