И после всего, Горчаков представил дело так, что немцы, де, предали русских? И повернулся ведь язык у старого интригана! Так что по поводу потерь, по моему мнению, да и не только по моему, Шлиффен, например, говорит о том же, — ваша кампания против Японии проведена блестяще. Конечно, что-то можно было сделать лучше. Но лучшее — враг хорошего. Как очень верно подмечено: на войне побеждает тот, кто наделает меньше ошибок. Но история пока не знает тех, кто бы их не совершал вовсе.
— Сунь Цзы? — Руднев понимающе улыбнулся, — Но у него еще сказано, что самая великая победа — та, ради которой не просвистела ни одна стрела. Помянем!
— Помянем…
Да. В этом ты прав, Всеволод. Я тоже считаю, что главная задача боевого флота — предупреждать войны. И только уж, если противник не оставляет нам выбора, вот тогда…
— Угу. Тут наши мысли созвучны. И не только наши, кстати. Джек Фишер, я слышал, любит поговаривать, что на войне, буде она все-таки случится, нет места лишней морали и сантиментам. «Вступаешь в бой — бей! Бей первым! Бей по яйц…м! Бей со всей силы!»
— Ха! Забавно, но мне сейчас тоже пришел на память этот заводной полулаймиз — полуланкиец. Знаешь, при всем своеобразии наших с ним заочных взаимоотношений, я бы не отказался сейчас видеть этого бульдога с характером фокстерьера за нашим столом, — рассмеялся Тирпиц, — более того, поднял бы за него бокал.
— А кто мешает? Ну что, Альфред, давай за старину Джека? Который предлагает нам начать заново строить флот!
— И, благодаря которому, мы с тобой еще долго не останемся без дела. Прозит.
Хотя, что тут греха таить, поначалу я был в форменном бешенстве, когда в августе Экселенц выдал мне цифры по этому их новому линкору — «Дредноуту», которые получил у Готланда от твоего Государя. Наши-то агенты в Лондоне оказались не на высоте.
— Представляю, как бы тебе еще больше захорошело, если япошки, вдобавок к такой новой вводной, раскатали бы нас со Степаном Осиповичем на Дальнем Востоке.
— Мне не хотелось даже предполагать такое. Хотя мы и просчитывали варианты.
— А представь ситуацию, на минутку. Россия разбита самураями на суше, наш флот у Артура утоплен, кроме точеных молью остатков, запертых в Черном море. Как картинка?
— Мерзко. И даже не из-за наших грядущих флотских проблем.
— А что может быть хуже?
— Шлиффен. И его генеральный штаб, набитый гвардейскими усами и шпорами.
— Ты думаешь, что…
— С их колокольни глядя, упустить такую возможность — просто преступление.
— А учитывая, что к нам, после такого позорища, многие в Рейхе станут относиться как к докучливым разорившимся родственникам, значит, самое время…
— Да. Безотлагательно разрешить силой давно навязший в зубах французский вопрос. А если Россия встрянет, хорошенько и ей накостылять для остраски, на будущее. Потому, что если дать русским очухаться, а англичанам позволить хитренько подлизаться к ним с утешениями — так можно запросто и до тройственной Антанты доиграться… Извини, я возможно, слишком цинично высказался, но…
— Нормально все. А что кайзер? Как ты считаешь, пошел бы он на поводу у своих генералов? И сам ты, какого мнения бы был?
— Для нас воевать с Россией — это форменное безумие. Исходя из общестратегических интересов нашего государственного существования. А не с точки зрения сиюминутной выгоды какого-то случайного момента. Дать англичанам стравить наши народы — это даже хуже чем преступление. Это ошибка. Так как-то сказал Талейран, хоть и по гораздо более мелкому поводу, но, по-моему, предельно точно.
За Императора, сам понимаешь, я говорить не могу. Но, насколько я его знаю… Он, скорее отправит Шлиффена в отставку, чем начнет войну против царя. Да и мое мнение, надеюсь, при принятии решений, им пока принимается в расчет.
— Спасибо, Альфред. За откровенность. Ох! Часы-то уже бьют полночь.
— Да, время летит. Смотри, как снег пошел. Сибирь все ближе и ближе, — усмехнулся Тирпиц чему-то своему.
— Подожди меня минутку, пожалуйста. Тут наклюнулось одно небольшое дельце.
— Ватерклозет — там!
— Не… у меня маленький вопросик к твоему адъютанту, Альфред.
С этими словами Руднев поднялся, и слегка пошатываясь, направился к двери в коридор, оставив хозяина пребывать в явном недоумении. «В самом деле, что могло ему понадобиться от Венигера? Я сам мог бы его вызвать, вообще-то, если надо еще закуски принести»…
На физиономии вернувшегося в салон Руднева была нарисована рафинированная легкой степенью опьянения ехидно-довольная улыбочка, не оставляющая сомнений в том, что ее хозяин задумал нечто эдакое, что сейчас должно неминуемо осуществится. В руках у него был длинный, узкий, темно-серый сверток из чего-то на вид мягкого и пушистого.
— Хм… Всеволод, а это — что?