— О! Прелесть!.. Спасибо, друг мой. Это божественный напиток. Но я его припрячу для себя, если не возражаешь? А со своей стороны, предлагаю тебе три варианта на выбор, со встречей и знакомством: скотч, ириш или американка? Выбирай сам, — с этими словами Тирпиц продемонстрировал Петровичу содержимое центральной секции небольшого настенного шкафчика красного дерева, в котором был устроен великолепный «походный» бар с хромированными держателями для каждой бутылки.
— Ого! Аж глаза разбежались… У тебя есть даже «Усатый Джек», смотрю?
— С Льежского Рождественского ревю. Из 16-летней партии.
— Альфред, а ты — опытный искуситель!
— Иногда. Под настроение. Но не со всеми получается. Да и не так много тех, кто этого заслуживает.
— От скромности точно не умрешь… — рассмеялся Петрович.
— Скромность — украшение дам. А в нашем деле куда важнее «быстрота, глазомер и натиск». Не так ли применил к практике несравненный Суворов формулу знаменитого римлянина — «Пришел, увидел, победил»? — Тирпиц аккуратно извлек бутылку из зажима держателя, — Значит, Всеволод, если я правильно понял, мы остановились на «Дэниэлсе»?
— Да. Но только со льдом, и никаких шипучек.
— Принимается. Пошли к угловому столику, там нам будет удобнее…
Мартовская ночь, спрятав за облаками звезды, смотрелась непроглядным мраком в окна кайзеровского экспресса, бегущего на восток по бескрайним просторам центральной России. И только россыпи золотистых огоньков, то и дело вспыхивавших или где-то вдали, или чуть ближе, подсказывали путешественникам, что эта таинственная, укрытая метровыми снегами бесконечность, — вовсе не холодная безлюдная пустыня…
— И все-таки, Всеволод, сколь же непостижимо огромна ваша страна, — Тирпиц проводил взглядом уплывающий от них свет окошек очередной деревеньки, меркнущий в таинственной, бархатной темноте за стеклом, — Как вообще можно эффективно управлять такой исполинской махиной из одного центра? Да, вдобавок, и расположеного не в самой середине, а почти на самом ее краю. Просто уму непостижимо.
— Была бы отработанная система с оперативной обратной связью, Альфред. Причем обязательно с объективной и правдивой. И к этому еще — тут самое сложное, пожалуй, — грамотные исполнители на местах. Плюс надежные коммуникации. Тогда размер не будет иметь принципиального значения…
Кстати, о размере. Знаешь, сколько нужно было времени всего полвека назад, чтобы добраться из Петербурга до Хабаровска сухим путем? Почти полгода. А сколько нужно крейсеру, вышедшему из Кронштадта, на переход до Владивостока? По-хорошему — два-три месяца. Мы сейчас на этот же путь затратим две недели. А телеграмма долетит за минуты, считая время ее набивки и приема. И не далек тот день, когда для этого уже не будут нужны провода. Так что технический прогресс — рулит. И расстояния физически становятся иными. Сам посуди: через пару-тройку лет ты сможешь отправлять людей и грузы в Циндао, зная, что через 18 суток они будут в Китае.
— Я понимаю. Но все-таки, эта бесконечность за окном… она меня завораживает. Не так давно я общался с некоторыми немецкими колонистами из Саратова. Мне тогда показалось, что они как-то иначе, не как мы в Германии, воспринимают Мир. Фатерлянд, Европу. И знаешь, я, наверное, только сейчас начинаю понимать, в чем дело. Должно быть, чувствовать себя частицей чего-то поистине огромного, это нечто совершенно особое. Конечно, они помнят свою историческую родину, но она для них что-то, хоть и любимое, дорогое, но очень далекое и маленькое, как бабушкина деревенька. И их особо не впечатляет, что в этой «деревеньке» творят великие зодчие и инженеры, плавится крупповская сталь, совершают открытия знаменитые ученые мужи, а наш торговый флот соединяет континенты под флагом мирового прогресса — «Сделано в Германии»…
— А здесь, друг мой, целый Мир… Россия — если хочешь знать мое мнение — это вообще не страна. Не Империя. И не Держава даже. Это нечто большее. Мы, русские, да и все, живущие здесь, сами этого до конца не понимаем. Это постижимо только на уровне чувств. Потому, наверное, у нас и не относятся уничижительно ни к иноверцам, ни к инородцам. Да, Россия — это Мир. И Мир этот всех вменяемых приемлет в свое лоно. И всем здесь находится и место, и дело, и дом. И родившимся здесь, и пришедшим из дальнего далека. И в этом мы, пожалуй, по мировосприятию ближе к китайцам, чем к англичанам, например. Вот тут, мой дорогой, размер как раз и имеет значение.
— И все-таки, при всей фантастической мощи России, и физической, и ментальной, ты утверждаешь, что вы могли проиграть эту войну японцам?
— На раз-два. И если бы мы не поломали их планов с покусковым уничтожением наших сил на суше и на море, и не порушили усилия их пособников по дестабилизации внутренней ситуации в стране, то за полтора-два года они нас измотали бы и вынудили подписать невыгодный для России мир. Кстати, почитай книжку нашего молодого гения — Михаила Александровича, где он дает обобщенные выводы по кампании. И особенно — про фактор «больших расстояний». Он прав: в случае этой войны, наша «огромность» работала против нас самих.
Я пролистал ее в рукописи, а тебе перешлю машинописный вариант. Когда-то еще типографски напечатают.
— Спасибо. Буду благодарен. Кстати. Про «поломали». Это ты очень точно сказал: поломали. Причем — правильно поломали! Запомнится этот хруст крепко не только япошкам. Хозяева этих узкоглазых в Лондоне и Вашингтоне тоже все правильно поняли, — оживился Тирпиц, — И вот что. Официальные наши дела и первые общие посиделки в первый день, тогда, возле Твери, это все — очень замечательно. Но я лично тебя еще не поздравлял с теми выдающимися победами, которыми русский флот и вся Российская империя может гордиться сегодня, исключительно благодаря тебе, Всеволод.
С этими словами немец быстро поднялся и подошел к вместительному бюро в дальнем конце салонной части его апартаментов. Вернулся он к столу с небольшим, но явно увесистым ящичком из полированного черного дерева с внутренним замочком, ключ от которого также был в руке хозяина.
— В знак моей дружбы и глубокого уважения к твоему таланту моряка и флотоводца, прими, пожалуйста, этот маленький подарок, мой дорогой…
Замок тихонько щелкнул, и перед Петровичем предстал во всей своей вороненой красе морской длинноствол — 9-миллиметровый Борхардт-Люгер 1904-го года, уютно покоящийся на зеленом бархате своего вместилища, словно циркуль в готовальне.
— Альфред… я у тебя в долгу. Боже, какой великолепный, истинно германский инструмент! Спасибо, друг мой.
— Я рад, что он тебе понравился. Кстати, вот первый раз постреляешь — и влюбишься окончательно. Когда я его опробовал, уговаривать меня принять ЭТО на вооружение флота, уже не было никакой нужды. Ну, так за твои победы, Всеволод! Прозит!
— Спасибо!
И, давай-ка, сразу еще по одной. И не чокаясь. Победы, говоришь?.. Да. Они были. Но, Альфред! Из десяти моряков, погибших в этой войне, СЕМЬ — это люди или с моей эскадры, или с флота под моим флагом. Из моего многострадального Владивостокского отряда — почти половина крейсеров на дне…
Говорят — победителей не судят. А я вот часто думаю, а не слишком ли высокую цену пришлось заплатить флоту за мои ошибки?
— Я тебя понимаю. Но, во-первых, японцы и их покровители застали вас врасплох, когда главные силы Тихоокеанского флота были еще у заводских стенок Кронштадта, и армия на девять десятых — в тысячах миль от театра. В таких условиях минимизировать потери еще мог Куропаткин — ему было куда отступать. А у вас с Макаровым поле для маневра было слишком узким, я уж молчу про разделение эскадры между двумя базами. Во-вторых, если говорить о потерях, то значительная часть погибших у тебя приходится на два крейсера итальянской постройки. У меня «школа» Брина, Куниберти, Масдэа и иже с ними, давно вызывает больше вопросов, чем восторгов…
Потери, говоришь?.. Войн без жертв не бывает. Уж, если на то пошло, давай сравним потери и политические итоги прошлой вашей драки с турками, и этой. Согласись, что это, как говорится, совершенно разные вещи. Бисмарк тогда виртуозно исхитрился спасти Россию от очень крупных неприятностей, которые грозили Александру Николаевичу и Скобелеву в случае продолжения боевых действий. И что показала история? Разве русские почувствовали хоть какую-то реальную благодарность от болгар за четверть миллиона погибших «братушек»? А сколько чванства и гордыни из них поперло бы, подари им Россия еще и Константинополь? Представляешь? И какой крови бы все это стоило?..
Только при таком раскладе, на существование ныне Сербии я не поставил бы и ломаного пфеннига. А англичане, без сомнений, утвердились бы на азиатском берегу Босфора. Чем бы это все обернулось для России сегодня — сам понимаешь.