— Дорогая, не волнуйся на этот счет. Твое сердце и помыслы — чисты. Они выше любых подозрений. Мне ли этого не знать…
— Михаил Лаврентьевич, Вы и Ваши друзья, вы ведь не отступитесь? Не бросите нас всех перед этим… перед… — Александра просто не могла подобрать слов, чтобы хоть как-то назвать подлинный кошмар всего того, что обычно описывается коротким, пугающим русским словом «бунт», или вычурно-оптимистичным, европейским — «революция»…
Потрясений от событий этого вечера хватило Императрице с избытком: она слегла в постель на три дня. По просьбе Николая, Банщиков и Ольга Александровна первые сутки недомогания Государыни провели подле нее неотлучно. И это было время трудных вопросов. И не простых ответов…
Парадный фасад Алексеевского дворца, выходящий на набережную Мойки, сиял всеми окнами своих двух этажей, мансард и башенок. Их световые каскады гармонично дополнялись праздничной иллюминацией в парке, а на колоннах парадных ворот кованой ограды — предмета особой гордости архитектора Месмахера — по особому случаю зажгли цветные фонари, подобные ютовым огням парусных линкоров петровской эпохи.
Причина светового шоу для светского Петербурга была вполне очевидна: владелец роскошного объекта столичной недвижимости генерал-адмирал Великий князь Алексей Александрович давал бал в честь победы русского флота в войне с Японией. ЕГО флота. От главноуправления которым он был отставлен в критический момент боевых действий на Дальнем Востоке. Отстранен почти на полгода! Несправедливо и беспричинно…
В своей обиде он был не одинок. Безвинной жертвой несчастного мгновения не раз публично называла Алексея Александровича вдовствующая Императрица. Сочувствовали ему, в подавляющем большинстве, и приглашенные сегодня гости. За исключением, пожалуй, только самого творца сей вопиющей несправедливости — Императора Николая Александровича, Великой княгини Ольги Александровны, свежеиспеченного морского министра адмирала Дубасова с его карманной «морской фрондой», да нескольких персон из ближайшего окружения Николая, не пригласить которых сегодня для генерал-адмирала было бы просто моветоном. Тем паче, что и сам он страстно желал их непременного присутствия! Восстановление справедливости требует пусть не формально-явного, но зато публичного и понятного всем покаяния Дубасова и его лизоблюдов.
«Если Федор хочет остаться в министерском кресле, а все его протеже — при погонах и должностях… на какое-то время, то за свои геройства по части «попинать раненого льва», мне эта компашка сторицей заплатит. Как и за травлю Авелана, Старка и бедняги Верховского. Будут каяться и сапоги целовать! А того щенка-лейтенанта, что орал в Мариинке с галерки «это не прима, а эскадра! На ней камней на два броненосца!» я уж непременно найду, как показательно отблагодарить. За каждую слезку моей маленькой шалуньи. Молокосос паршивый! — Алексей Александрович в сердцах сплюнул, — Распустили языки без меня флотские. Ну, погодите, выдам я вам, по первое число. И ренегатам Нилову с Кузьмичем напомню кое-что. Qui cesse d`Йtre ami ne l`a jamais ИtИ…
И еще — молодой да ранний. Господин фаворит Банщиков. Этот фрукт должен раз и навсегда зарубить себе на носу, что здесь кабинетной системы как у немцев я не допущу никогда! Тем более с таким смазливым выскочкой-сопляком за конторкой. Отныне роль «военно-морского секретаря» при особе Императора — регистрация моих и министерских бумаг на Высочайшее имя. И мы еще посмотрим, как он будет с этим справляться.
Жаль, конечно, что на сегодняшнем балу не будет старшего брата и его супруги: Владимир Александрович в Киеве, а прямо оттуда, как он телеграфировал, выезжает в Варшаву. Что уж именно они с Николаем не поделили, он не говорит. Но, надеюсь, все это понемногу образуется. Понял же, в конце концов, племянник, что во многом я был прав тогда. Будем ждать, что Владимир со временем также будет им возвращен. Пока же, к сожалению, Мария Федоровна подтвердила: ее отпрыск и слышать об этом не желает. Сашкино упрямство проклюнулось в нем. Но папаша был поотходчивее, пожалуй.
Да, Ники крепко «забрал власть». Нынче он еще и победитель. Матушка у сына и так не особо в авторитете, судя по финским делам. Что для нас всех очень печально. Давно такой расстроенной ее не видел. Похоже, время наших наставлений прошло окончательно. Мальчик вырос. Теперь — только советы. Дружеские. Autres temps, autres mœurs.
Наивно с моей стороны списывать ту нашу ссору на «Полярной», после вывода через проливы Чухнина, на его возбужденные нервы. Похоже, Ники специально про эту встречу с Вильгельмом мне рассказал, чтобы спровоцировать на грубость и удалить от дел на эти критически важные месяцы. Или я ошибаюсь? Да и откуда в нем такое коварство?
Но как же, все-таки, отвратить его от явных симпатий к германцу!? Если бы Ники только представлял себе, какое впечатление эти заигрывания с тевтонами производят на обоих берегах Ламанша! Что только не выговаривали мне в Париже. А он — улыбается себе в усы и, знай, гнет одно и то же. Про «все яйца в одну корзину не кладут».
Ладно, — англичане, и, Бог с ними, даже американцы. Это я еще понимаю. Но немцы! Они уже добились неслыханных преференций для своих капиталов. И, судя по составу будущих гостей, Вильгельм не собирается останавливаться на достигнутом. Я поражаюсь французскому долготерпению! Конечно, если быть откровенным с самим собой, то пруссаки сейчас многое научились делать гораздо лучше галлов. Только, вот незадача: La belle cage ne nourrit pas. Красивая клетка соловья не накормит…
Про дружбу царева наперсника Банщикова с фон Гинце, мне только ленивые уши не прожужжали. Но этот молодой человек, конечно, лишь виньетка чего-то более серьезного. Я не сомневаюсь, что Ники через Ольгу Александровну и ее любимчика повел с кузеном Вилли свою игру. Что делать: если лев задрал добычу, волкам достаются одни объедки…
Пожалуй, самое умное для меня — это не лезть в его дела с тевтонами. Не удивлюсь, кстати, если моя временная опала и была задумана любимым племянником специально на то время, пока у них с Вильгельмом обстряпывалось дельце. И здесь, как говорится, нам ловить уже нечего. Да, разве бы я его не понял?! Сказал бы откровенно! Разве я стал бы мешать? Главное — определить границы интереса. Ведь не задумал же он отнять ВСЕ? Нет, Ники слишком тактичен и слишком разумен для такой бестактной пошлости.
Или я сам себя утешаю? Как тогда понимать эти мутные, непонятные телодвижения, что начинаются вокруг каспийских нефтепромыслов? Разве Николай не боится остаться без кредитов Ротшильда? Только ли в своих интересах зачастил к Большому Двору мистер Крамп, которого кое-кто здесь уже прозвал за глаза «Дальневосточным Бердом». Говорят, и слухи эти явно не беспочвенны, что за спиной у пронырливого филадельфийца маячат сам Рокфеллер с громилой Морганом. И еще это изгнание Витте…
Я предупредил парижан, что без помощи филигранной логики Сергея Юльевича, Ламсдорф — вне игры. Даже моего политического веса мало, чтобы перебить немецкую карту. Заход со стороны вдовствующей Императрицы тоже не слишком силен. Что и подтвердилось. Николаша? этот явно трусит последнее время. Чем-то его Ники пугнул. Владимир? Тот вовсе в форменной опале. Сергей после памятного всем летнего скандала вокруг земцев и обещания «представительства», до сих пор строит из себя оскорбленного.
Что за глупость? В конце концов, за свои интересы нужно бороться! Иначе немцы и американцы отхватят все с пальцами. А есть еще и Захаров, старательно обхаживающий генерала-инспектора, а с Сандро он давно на короткой ноге. Может статься, сегодня — наш последний шанс. Мы должны попытаться отыграть партию. Тем более, политически идти на слом союза с Парижем — форменное безумие. Это наш главный козырь. Мсье Бомпар должен дать в руку. Пусть вспыльчив лотарингец и явно не столь приятен для Ники как его предшественник граф Монтебелло, но я надеюсь, что ставка француза сыграет…»
Возможно, что рассуждая на холодную голову, Алексей Александрович решил бы повременить с пышным праздничным мероприятием до возвращения из Владивостока адмиралов и офицеров ТОФа — подлинных героев баталий, отгремевших в дальних морях.
Но, во-первых, это была реальная возможность для разговора по душам с Ники до неизбежного теперь прибытия в Петербург кайзера. Причем, и Николай Николаевич, и Мария Федоровна, также примут в нем участие. Французское влияние при Большом Дворе дало трещину. И с этой вопиющей, пугающей несправедливостью пропарижская часть камарильи мириться не желала. Ну, а кому, спрашивается, понравится резкое сокращение его «кормовой базы»? Рука, того и гляди, сама потянется к табакерке…
А, во-вторых, приветственные адреса и телеграммы от Алексеева, Гриппенберга, Макарова, Безобразова, Руднева, Флуга и Великих князей Михаила Александровича, Александра Михайловича и Кирилла Владимировича разбередили чувственную душу генерал-адмирала. Отказать себе в удовольствии как можно скорее вкусить публичный елей хора льстивых дифирамбов в свой адрес, да еще и в присутствии главного гонителя-обидчика, Алексей Александрович просто не мог.
Как, увы, не мог и Николай отказаться от приглашения своего дяди…
Генерал-адмирал приехал к себе за пару часов до им же самим назначенного времени начала бала. В ожидании хозяина, все к сему действу причастные, от церемониймейстера до привратника, успели известись, пребывая в смущении из-за его отсутствия. Увы, поезд из Гельсинкфорса опоздал на четыре часа: охрана заподозрила финских радикалов в закладке под пути адской машинки. Которую, в итоге, так и не нашли. Как и авторов подозрительных следов возле железнодорожного полотна.
Попав, что называется, с корабля на бал, первым делом Алексей Александрович приказал выяснить, вернулась ли из Первопрестольной вдовствующая Императрица. Ведь ей, по их договоренности, предстояло стать хозяйкой и Первой дамой ЕГО бала. Однако оказалось, что страхи напрасны. Мария Федоровна не только сама уже была в столице, но и уговорила приехать с ней Великого князя Сергея Александровича с супругой.
Брат, хоть и пытался сперва отговориться, манкируя нежеланием встречаться с Ники, но перед натиском «крошки Минни», способной с пол оборота превратиться в «Гневную», московский генерал-губернатор не устоял. Это была приятная новость, так как поддержка Сергея в неизбежном большом разговоре с царем была чрезвычайно важна. Авторитет его в глазах племянника был весьма высок, да, вдобавок, их жены — сестры.
Следующая новость тоже порадовала: Николай прибудет на бал без своей супруги: Александра Федоровна приболела. Но, поскольку Государь обещал дяде разделить с ним его триумф, сам он приедет обязательно. И значит, увернуться от серьезного разговора у него вряд ли получится. Единственно, нужно предупредить церемониймейстера, о том, что Император попросил учесть изменение в росписи пар к полонезу: в первой надлежит встать Алексею Александровичу с Марией Федоровной, а сам Николай с его сестрой Ольгой встанут вторыми.
Узнав о такой диспозиции, генерал-адмирал удивленно хмыкнул: неожиданно, но, черт побери, весьма приятно! Bien danse Ю qui la fortune chante! Подарок в самом деле был царский. И что это — как не признание заслуг первого моряка России? И своей перед ним вины? Вечер обещал быть незабываемым…
А время летело. Не как птица даже, а как снаряд из скорострельной пушки. Едва успев принять ванну и слегка перекусить — «снять пробу» закускам от Кюба, что будут поданы нынче вечером, облачившись в подобающий моменту мундир со всеми регалиями, Алексей Алексеевич поспешил к дверям: доложили, что приехала хозяйка бала.
То, что Государыня вдовствующая Императрица явно пребывает не в духе, он понял сразу, как только вышел навстречу августейшей гостье из малого, собственного, подъезда дворца. Минни покидала карету или возок не спеша, по-царственному величественно и сдержанно, но неизменно любезно, раскланиваясь с встречающими. Сегодня все было не так. Резкие движения, плохо сдерживаемая агрессивная грация, колкие быстрые взгляды, тонко сжатые губы, едва заметный кивок в ответ на поклон. Ему явилась Гневная…
«Что-то опять стряслось, не иначе», — тоскливо екнуло в сердце у Великого князя. А хмурый, сосредоточенный вид прибывших вместе с Марией Федоровной Сергея и Эллы, только укрепил его в недобрых ожиданиях.